СЛАДКАЯ   ПЕЧАЛЬ   СЕРДЦА

                       ПОЧТИ   ДОКУМЕНТАЛЬНЫЙ   РОМАН

                                      ТОМ   ВТОРОЙ

                   А  ЧТО  У  ВАС,  РЕБЯТА,  В  РЮКЗАКАХ?                        

                                  ВСТУПЛЕНИЕ

Я жизнь не оставляю на потом,

Я днями, как монетами, швыряю,

Мне их насыпали в карман пальто,

А сколько их насыпали – не знаю.

     Когда человек покидает мир, он не просто изымает себя из жизни – он захватывает с собой целую вселенную, о которой больше никто ничего никогда не узнает.  Время – великий пожиратель. И нет от него спасения. Разве что Слово.

   Когда-нибудь настанет время и мне уклониться от жизни. И я тоже заберу с собой свои закаты и восходы. Даже рыжиков в лесу и стрижей в небе.

Порою такое нахлынет!

В избушку свою ухожу.

На омут гляжу тёмно-синий

И долго на пламя гляжу.

Огонь мои чувства остудит,

И сразу же вспомню в тепле:

Какие хорошие люди

Со мною живут на земле!

Закат приподнимет избушку

И выкинет в небо стрижей,

Прозрачнее станут волнушки

И рыжики станут рыжей.

Огонь ничего не подскажет,

Костёр прогорит на юру.

Ну что же!

Я тоже однажды

Вот также возьму и умру.

Избушку с железной трубою

И рыжик в сосновом бору,

И вас, всех живущих, с собою,

С собой навсегда заберу.

К себе нисхожденья не будет.

Но жаль, уходя в никуда,

Что все вы, любимые люди,

Со мною уйдёте туда.

   Написано оно там, в тайге, на любимой аллее возле скал.  В тот период я особенно остро это почувствовал. А после нет-нет да и возвращался к этой мысли. Конечно, останутся рыжики и стрижи, но они будут уже другими: иначе будет падать свет, по-другому будут играть блики, само время изменится – мир станет старше на несколько мгновений.

   Только запечатлённое слово способно остановить время. Не только остановить – но и сохранить.

     Хорошо, если человек владеет литературным словом – тогда его вселенная останется в его строчках. Но таких – единицы. Судьба сводила меня не только с писателями. Я был знаком с людьми разных профессий, для которых книга не была главным предметом их жизни: охотниками, геологами, трактористами, агрономами, председателями колхозов, лесниками, кочегарами, пастухами, топографами, врачами… Вот об этих людях, с которыми сводила и разводила меня жизнь, я и хочу рассказать. Чтобы  оставить о них светлую память.  

    В последние годы появилось у нас новое модное веяние – на англо-саксонский манер называть людей по имени, без отчества. Даже если человек этот значительно старше тебя. Мне чужда такая мода, человек – не собачонка, человек должен иметь отчество. Но иногда в своём романе сам называю своих героев лишь по именам. Причина одна, надеюсь, уважительная: не помню отчество или помню смутно. Листаю свои дневники,  но и там: или нет нужных сведений, или записи затёрлись – от времени, сырости, сажи, пролитого чая, раздавленных между страниц комаров…  Заранее прошу прощения.

    Но ведь каждый день не опишешь, а память  не в силах удержать столько деталей, имён, дат. Тогда я обращаюсь к работнице отдела кадров Читинского геологического управления Наталье Александровне Косых. Если и Наталья Александровна не в силах помочь, обращаюсь к словарям, энциклопедиям. Если и энциклопедии бессильны, прибегаю к последнему источнику – звоню Павлыку Владимиру Николаевичу. Владимир Николаевич знает всё.

   Если же требуется узнать неизвестные страницы из жизни художников Забайкалья или вспомнить забытые имена – звоню Елене Иманаковой или Галине Акопян.

      Если же надо что-то выяснить из истории города и Забайкалья, есть у меня волшебный телефон Ирины Куренной. Я даже не открываю Малую Энциклопедию Забайкалья, которая насчитывает более шестидесяти томов, - особенно если речь идёт о культурной жизни или истории, потому что Ирина – автор сотен  статей этой энциклопедии.  Как и Елена Иманакова. Между прочим, не так уж много регионов, которые позволили  себе иметь роскошь в виде собственной энциклопедии.

   Особую благодарность испытываю к Наталье Муратовой,  Владимиру Яковлеву и Владимиру Кибиреву – они помогли мне в редактировании рукописи.

                                         ЮРКИН   КЛЮЧ

Нам повезло. Нам дали карабины,

По рюкзаку огромному на спины,

Отсыпали и порох, и свинец.

Мы шли тайгой, карабкались на скалы,

Ах, эти перекуры-перевалы!

И комаром приправленный супец!

Себя мы за героев не считали,

На безымянных речках ночевали,

А утром эти реки называли

По именам любимых и друзей.

Мы цирки подревней, чем Колизей,

На старые планшеты наносили,

Мы сапоги разбитые носили,

Которые в итоге попросили

На память в краеведческий музей.

   Тунгус Семён перевозит нас на другой берег Нерчи. Сильное течение сносит  не только оранжевую резиновую лодку, но и  синеву неба. Поэтому вода отражает каменистое дно: она  серая, бугристая, в жгутах и скрутках. Семён направляет лодку наискосок течению, он невозмутим и сосредоточен, как Харон, перевозивший души.

   Нам, молодому специалисту Юрию Степанову и мне, радиометристу выпал маршрут на другой стороне реки: четыре километра пройти левым бортом распадка до изголовья и спуститься правым бортом – тоже четыре километра. Затем подняться вверх по Нерче и ждать нашего Харона.

   В партии Ивана Дмитриевича Победаша я работаю второй сезон – в летние каникулы после девятого класса, и вот теперь – после окончания школы. У Степанова это первое самостоятельное поле, он мечтает открыть месторождение. Мы с ним на «ты», разница в возрасте не такая уж большая, тем более, что я являюсь «старожилом». А до этого был ещё один полевой сезон – после восьмого класса, но уже в другой партии.

   Лодка тычется в галечный берег. Семён выскакивает и держит её, пока мы вытаскиваем рюкзаки и радиометр. Семён привязывает за кольцо на носу лодки капроновый фал. Сейчас он, как бурлак на Нерче, поведёт её два километра против течения, чтобы с учётом сноса лодку прибило к нашему лагерю на той стороне.

   Семён родом из села Нижний Стан, в котором до сих пор живёт снайпер  Семён Данилович Номоконов, уничтоживший в войну более трёх сотен фашистов. Семён  приходится ему дальним родственником. Мы прощаемся до вечера, договариваемся о времени. Надеваю рюкзак, набрасываю на шею ремень радиометра, но пока не включаю – до начала маршрута ещё с полкилометра. Юра Степанов зевает. Он всю ночь провёл в палатке у студентки Уральского университета, в нашей  Улунтуйской партии она на практике. У них в разгаре любовь.

   - Слушай, Слава, - на ходу оборачиваясь, говорит Юрка, - к точке выйдем, я прилягу, покемарю, а то глаза слипаются. Будь другом, пройди маршрут с прибором, сними показания, я потом разнесу. Карту, компас возьмёшь…

   - А как же геология?

   - Я потом в выходные закрою.

   Понимаю, что это непорядок, геологию делать надо. От фонаря не напишешь – туфта вылезет, когда начнут маршруты сбивать. В выходные так в выходные. Главное, чтоб раньше времени не узнал Победаш.

   Мы продираемся через ольховник. Скоро начало маршрута. Я включаю радиометр – он пищит истошно, стрелка на шкале почти зашкаливает. Юрка слышит писк и останавливается:

   - Сколько?

   - Почти пятьдесят.

   - Ничего себе!

   Мы выходим на открытую поляну и … замираем. Перед нами глыбы и куски белоснежного кварца, обсыпанного зёрнами молибденита. Кое-где сверкают молибденитовые солнца – блестящие круги алюминиевого-стального цвета с расходящимися от центра лучами. Мы оторопело молчим – потому что так не бывает.

   Понятно, что каждый геолог мечтает открыть месторождение. Особенно молодой специалист. Но чтобы вот так, сразу? В свой первый полевой сезон? В свой первый маршрут? Юрка снимает рюкзак и осторожно, чтобы не вспугнуть видение, подходит к белой глыбе. Блестящие белые солнца слепят глаза. Он трогает белый кварц – видение не исчезает. Радиометр пищит.

   - Да выключи ты его!

   Мы садимся на молибденитовые солнца и закуриваем. Юрка молчит. Надо осмыслить случившееся.  

   - А ведь это молибденовое месторождение, - осторожно говорю ему.

   - Вижу, - соглашается Юрка.

   - Ты как первооткрыватель имеешь право назвать его.

   - Да, верно, - вторично соглашается Юрка.

   - Об этом надо сразу думать.

   - Надо думать, - эхом отзывается молодой специалист. Похоже, его слегка переклинило.

   - Видно сразу, что месторождение богатое, прямо кусками…

   - Может даже, областного масштаба.

   - Думай, - говорю ему.

   - Думаю. Давай назовём его так: месторождение Светлое.

   Я понимаю, куда клонит Юрка: его пассию зовут Светлана. «Этак, если каждой дарить, месторождений не напасёшься».

   - Как-то очень банально – Светлое. Их, куда ни кинь – всюду полно.

   - Банально, - с лёгкой радостью в душе соглашается Юрка, - нет, я до сих пор не верю.

   - Посмотри, на чём сидишь!

   Юрка достаёт планшет и разворачивает топографическую основу. Ищет нужную точку.

   - Тут даже название ключа не указано.

   - Назови его «Юркин ключ».

   Степанов думает.

   - А что! И скромно, и имя есть.

   Он ещё какое-то время думает, затем берёт простой карандаш и отчётливо выводит «Юркин ключ».

   - Это – месторождение. А как посёлок будет называться? Ясно, что здесь будет посёлок.

   Взглядом Петра Первого первооткрыватель Степанов медленно обводит  распадок. Ему всё ещё не верится.  Молотком на длинной ручке он отбивает от кварцевой глыбы кусок – молибденит на сколе слепит глаза.

   - Назови посёлок Юркоган.

   Степанов думает.

   - Где-то это уже было. К тому же сильно похоже на уркаган. Не-е, не пойдёт.

   - Тогда – посёлок «Юринский».

   - Во! Это уже лучше. Но до посёлка надо ещё дожить… - мечтательно тянет Юрка и ещё раз осматривает распадок. Догадываюсь, что он сейчас представляет – где что будет находиться: школа, дом культуры… Лицо у Степанова счастливо-глуповатое.

   - Ладно, давай работать.

   Юрка достаёт пикетажку и описывает точку. Ясно, что маршрут срывается. Какой маршрут, когда тут такое творится!

  - Надо всё это, - он показывает на кварцевые развалы, - перенести к берегу, а потом вверх, до лодки.

   Весь день мы переносим образцы до берега, а потом ещё два километра вверх по Нерче.  Даже про обед забыли. К назначенному часу на берегу высилась фантастическая маленькая скала – серебряно-блестящая. Счастливые, мы ждём нашего Харона. Оранжевая точка быстро увеличивается, превращается в лодку и причаливает точно возле нас. Невозмутимое лицо Семёна возмущается.

   - Это что? – почти с испугом спрашивает он.

   - Месторождение, - скромно отвечает Степанов, - надо перевезти.

   - Нет, - категорически возражает наш Харон.

   - Почему?

   - Утонем. Она берет всего триста килограммов, - Семён кулаком бьёт по тугому резиновому боку лодки. Лодка бунчит. – Нас трое, это уже два центнера, могу взять только сто килограммов.

   Наш Харон прав, тут вышла неувязка.

   Расстилаем на дно лодки рюкзаки, в дело идут и наши противоэнцефалитные костюмы – чтобы острыми краями не пробить резину.

Укладываем куски кварца. Юрка сам отбирает – чтоб побольше было руды.

Семён внимательно наблюдает.

   - Всё! Всё! – кричит он и заступает дорогу Степанову с очередным валуном.

   Юрке жалко оставлять куски кварца. Там ещё осталось центнера два. И жалко своей работы – весь день таскали. Но тунгус Семён непреклонен. Мы признаём его правоту: уйдём на дно и так и не увидим посёлка Юринского.

   Без костюмов пауты дают нам жару, но мы терпим, можно сказать, ради будущего месторождения, посёлка, а может, даже города, идём на жертвы. Практически, совершаем подвиг.

   Лодка причаливает точно напротив нашего лагеря, надо лишь метров сто подняться на крутой взлобок.

   Когда мы с первыми глыбами взобрались наверх, в лагере была одна повариха: все остальные ещё не вернулись из маршрутов.

   Юрка думает, потом решительно идет к длинному кухонному столу под навесом у костра. Это центр лагеря.

   - Здесь! Чтоб все видели.

    И высыпает образцы. То же самое делаю и я. Повариха обходит камни, любуется, потом говорит:

   - Красиво!

   За час мы переносим в центр лагеря все образцы, нам помогает солнце: оно бросает лучи на свои маленькие копии. Затем садимся на скамейку под навесом и ждём, когда вернутся маршрутные пары. Ждём, чтобы получить свою долю славы,  восхищения и признания.

   Первыми возвращаются старший геолог Иван Петрович Рычагов и студентка Светлана. Светлана ходит вокруг волшебных белых блестящих камней,  любуется и с восхищением смотрит на Юрку Степанова. Иван Петрович озадаченно постоял возле кучи, ухмыльнулся и ушёл к себе в палатку… Юрка счастье черпает большой ложкой.

   Пришёл Юра Юдин, москвич, после окончания МГРИ третий год работает в Забайкалье. Юрий обошёл камни, взял один, полюбовался. Вернул на место.

   - М-да-а, - протянул неопределённо и направился к своей палатке.

   Вернулась из маршрута геолог Светлана Максимова с рабочим. Сняла рюкзак, подошла к блестящим образцам, обошла вокруг, пожала плечами и удалилась к себе в палатку.

   Наконец возвращаются жена Ивана Дмитриевича – Ирина Николаевна со студенткой, а вскоре и сам Победаш с рабочим радиометристом. Не снимая рюкзака, Иван Дмитриевич подходит к куче и спрашивает:

   - Это что?

   - Это, Иван Дмитриевич, открытое месторождение Юркин ключ. – Юрка счастлив.

   - Ты чем занимался всю ночь? – уже грозно спрашивает начальник партии.

   В партии все знают, чем всю ночь занимался Юрка Степанов.

   - Ты всю ночь должен был изучать геологию района, по которому пройдёт твой маршрут, - поднимает ноту Победаш.

   Юрка так и делал: он всю ночь тщательно изучал холмы и рельеф местности, которая, можно сказать, имеет отношение к геологии.

   - Это рудопроявление открыто ещё в сорок седьмом году. Руду, всего четыреста килограммов вывезли на лошадях. Давайте ужинать.

   Улыбка, как при замедленной съёмке, уходит с лица Юрки Степанова. Уходит месторождение Юркин ключ, уходит посёлок Юринский, растворяется будущий город – пока без названия, рассыпаются в прах школа, дом культуры, больница, памятник первооткрывателю Степанову Юрию Петровичу…

   Среди ночи слышу какую-то возню у своей палатки. Долго расстёгивают полог. Потом прямо со спальником вытаскивают наружу.

   - Тс-с-с! – шепчут Светка и Юрка, - вставай, пошли.

   Часа два мы таскали образцы к реке. И хотя дорога была под гору, работалось труднее, чем днём. Теперь нам светил месяц и его издевательская улыбка была до ушей.  Нерча с благодарностью принимала то, что было у неё похищено.

   Утром после завтрака Иван Дмитриевич Победаш подошёл к единственному куску белого кварца, забытому нами в лагере, постоял над ним, подумал и обратился к Степанову:

  -  А маршрут сделаешь за счёт своих выходных.

                                 ГЛАВНАЯ   ДОРОГА

Помнишь тот костёр, что мы палили

Осенью в редеющем лесу?

Листья колыхались и парили,

И держались долго на весу.

Был я там, где жили мы в палатке,

Где вода студёна и остра.

До сих пор подёрнуты распадки

Дымкою от нашего костра…

   В деревню Усугли меня доставляет кукурузник АН-2. Первый же встречный показывает, как найти базу Улунтуйской партии. База – это обычный деревенский дом на две комнаты, широкий двор с навесом, под которым хранятся пробы и образцы. Заведует базой Александр Прокопьевич, он же по совместительству и радист. На его столе вижу старенькую чёрную пишущую машинку:  то ли «Москва», то ли «Башкирия» - они очень похожи. Отчего-то я сильно разволновался…

   На базе живёт и водитель старенького грузовичка  ГАЗ-51 Николай Иваныч. Оставляю на базе рюкзак и завернутое в брезентину ружьё шестнадцатого калибра – подарок отца. Ружьё это из экспериментального выпуска 1957 года, у него ствол длиннее стандартных на одиннадцать сантиметров, больше таких не выпускали. На сто тридцать метров из него я кладу пулю в пятно – затёс на дереве. Спрашиваю, как пройти в сельсовет, встать на учёт: у меня на руках предписание военкомата – осенью в армию. Николай Иваныч берётся довезти, по пути прихватывает пустой рюкзак. Мы подходим к его машине. К бамперу грузовичка зачем-то приварен швеллер.

   - Это для безопасности, - загадочно говорит Николай Иваныч и поднимает указательный палец. Машина с завыванием выезжает на деревенскую улицу.

   - А чего так поздно, студент?

   - Так экзамены, выпускной вечер.

   - Ясно. Ладно, студент, ты пока тут, а я до магазина съезжу.

   Николай Иваныч высаживает меня у сельсовета и пылит дальше на своём грузовичке.

   Пока встал на учёт, заполнил все бумаги, вернулся и Николай Иваныч. В рюкзаке солидно побрякивало.

   - Поехали, студент!

   - Я не студент.

   - Какая разница!

   Александр Прокопьевич только закончил сеанс связи с партией Победаша.

   - Иван Дмитриевич велит завтра быть в лагере. И продукты захвати.

   - Ясно. Тогда выезжаем раненько-раненько. Не проспи, студент.

   … В шесть утра я уже на ногах. В семь просыпается и выходит на связь Александр Прокопьевич. После мы с ним грузим в кузов грузовичка ящики с тушёнкой, сгущёнкой, банки с сушёным луком, сушёным картофелем, сухарями, галетами, конфитюром, мешки с крупами.

   - А где Николай Иваныч? Он же говорил раненько-раненько…

   Завхоз машет рукой и не отвечает. Потом говорит:

   - Ты пока сходи в столовую, вон там, за углом. Хорошенько поешь, а то дорога дальняя. Слышь, и в дорогу возьми котлету-две.

   По дороге в столовую я размышляю над словами завхоза. Какая дальняя дорога? Насколько мне известно, от базы до лагеря партии около десяти километров.

   В столовой, обычной деревенской избе, только просторнее, по-домашнему уютно, на окнах вышитые занавески. На подоконниках цветы в трёхлитровых жестяных  банках из-под томатной пасты. Как и в любой избе, чуть приторно пахнет геранью. Котлета – как лопата, во всю тарелку.

   …Наконец, в одиннадцать часов грузовичок, обречённо завывая, выезжает из ворот базы. Вслед нам печально смотрит Александр Прокопьевич.

   Николай Иваныч крепко держит баранку. У него волосатые пальцы и волосатая грудь. Скулы слегка выпирают – типичный гуран. На вид Николаю Иванычу около сорока. Мы проезжаем вдоль всей деревни и когда  последний дом остаётся далеко позади, Николай Иваныч глушит машину. Я осматриваюсь: рядом деревенское кладбище. Но не слышно металлического хруста венков, обычного при любом ветерке на любом другом кладбище. Почти все жители деревни – охотники: на могилках возвышаются сохатиные и изюбриные рога.

   Николай Иваныч просовывает руку за спинку сиденья и достаёт бутылку водки.

   - Надо протрезветь, - снова загадочно говорит он, поднимает указательный палец и вливает в себя добрую половину. Крякает, закуривает папиросу «Север».

   - Ну что, студент, в дорогу дальнюю?

   У Николая Иваныча хорошее настроение. Он напевает песенку: «В дорогу дальнюю, дальнюю, махну тебе крылом...», при этом перевирает слова, но это его не смущает. Метров через сто дальняя дорога заканчивается. Грузовичок останавливается, волосатая рука Николая Иваныча снова ныряет за спинку. Бутылка уже наполовину пустая или наполовину полная. Николай Иваныч озадачен, этого он не ожидал. Он обдумывает ситуацию. Раскручивает бутылку и вливает в себя, как в воронку, половину оставшейся половины. Думает. В его мозгу идёт напряжённая никому не видимая работа. Затем он добавляет глоток и отправляет бутылку за спинку.

   - Ну что, студент, в дорогу дальнюю?

   Вспоминаю слова Александра Прокопьевича про дальнюю дорогу, понимаю, что к обеду можем не успеть и сожалею, что не взял с собой котлету. «В дорогу дальнюю, дальнюю махну тебе крылом…» напевает сильно повеселевший Николай Иваныч. Мы проезжаем небольшой залавок и спускаемся в долину реки Урульги.

   - Скоро начнётся главная дорога, студент. Это тебе ого-го! – Он глушит машину и ныряет за спинку. Снова долго и озадаченно смотрит на бутылку, полную на четверть.

   - Ничего себе!

   Николай Иваныч не торопится. Он думает. Он знает, что в таких делах торопиться нельзя. Он выпивает половину четверти и включает первую скорость. Следующие триста метров мы едем без приключений. «Надо было покупать две котлеты, скорее всего, мы и к ужину не успеем…» Через триста метров дорога заканчивается. Николай Иваныч с трудом выгружает себя из кабины, по-хозяйски выпивает остатки, возмущённо смотрит на пустую бутылку и говорит:

   - Мне надо протрезветь. – И лезет в тень под машину: - Ты пока погуляй, студент!.

    Я прохожу по направлению движения машины и упираюсь в «главную дорогу». Слева – каменистый обрыв метра в три-четыре, под ним проносится серая река, она кипит и шумит перекатами. Справа – крутой склон, прижим. Между прижимом и обрывом полоса метров в пятьдесят, на которой растут  берёзы – все в обхват. Между берёзами замечаю следы  нашего грузовичка, который проезжая «главной дорогой», всякий раз выбирал новые варианты. На коре многих берез вижу поперечные вмятины. Вспоминаю приваренный к бамперу швеллер – это многое объясняет. «Хорошо, что к появлению Николая Иваныча они успели вырасти». С трудом нашёл спуск к реке. Умылся холоднющей водой. Река не слишком широкая – метров сорок-пятьдесят. И не слишком глубокая – судя по выступающим валунам. Когда вернулся к машине, Николай Иваныч уже проснулся, бодро потягивался.

   - О, студент! А я уж тебя заждался, - он лезет за спинку и вынимает, как волшебник, новую бутылку. «Знал бы, купил три котлеты».

   - Надо протрезветь, - охотно поясняет он мой немой вопрос и открывает пробку. Делает три глотка.

   - Вот теперь – порядок! В дорогу дальнюю!

   - Николай Иваныч, может, я сяду за руль?

   - А у тебя права есть? Вот видишь! А впереди – главная дорога. Студент, ты не волнуйся, к вечеру доедем.

   Он смотрит на меня неодобрительно и заключает:

   - Ты – как редиска, снаружи красный, внутри белый, и вообще нервный.

   Мне непонятно, при чём тут редиска, но больше я не говорю ни слова. Николай Иваныч косится на меня и добавляет глоток.

    Следующие двести метров мы едем на первой скорости, зато без приключений. Николай Иваныч сосредоточен – впереди главная дорога. Он настраивается. Перед главной дорогой Николай Иваныч глушит машину и высматривает будущий путь. Берёзы отстоят одна от другой, как штанги футбольных ворот – проехать можно. Николай Иваныч лезет за спинку и строго говорит себе:

   - Много нельзя!

   И вливает ровно  половину. Как это у него так точно получается? Он уже изрядно пьян, но это только добавляет ему решимости. Николай Иваныч на первой скорости ловко, как слаломист на лыжах, объезжает первые четыре берёзы, от пятой не успевает увернуться. Грузовичок швеллером утыкается в огромную берёзу. Дворники на лобовом стекле разводят ладошками: мол, что поделаешь, такова суровая жизнь геологической машины. Николай Иваныч сдаёт немного назад, включает нейтральную передачу и начинает настраивать ручной газ. Газ настроен, волосатая рука ныряет за спинку. Пить водку Николай Иваныч не торопится, он понимает, что здесь очень важно правильно выбрать дозу. Чтобы ни больше, и – не дай Бог! – не меньше. Конечно, теоретически он понимает, что если есть водка, значит, должна быть и эта формула. Но этой формулы Николай Иваныч не знает, поэтому до всего приходится доходить самому, доходить опытным путём. Наконец, он решает, что сейчас – четыре глотка – та самая норма. Сказано – сделано! Бутылка отправляется за спинку, включается первая скорость, Николай Иваныч враскорячку покидает машину и идёт рядом, крепко ухватившись за дверцу:

   - Надо протрезветь, - поясняет на ходу. Метров через пять грузовичок вздыхает и разводит ладошками….

    В лагерь мы въезжаем ранним вечером. Зная крейсерскую скорость грузовичка во главе с Николаем Иванычем, там уже нас поджидают.  Николай Иваныч открывает дверцу и выпадает в светлые сумерки, где его подхватывают сильные руки старшего геолога партии Ивана Петровича Рычагова.

   Назавтра нет маршрутов, назначен камеральный день. Геологи, студенты обложились картами, пикетажками, образцами. Рабочие занимаются своими делами: кто затеял постирушки, кто ушёл на рыбалку. Машину с утра загрузили образцами и пробами. Николай Иваныч сидит за длинным дощатым столом под навесом. Он неподвижен, как сфинкс. Его взгляд устремлён в столешницу. Не на столешницу, а туда, в самую глубь материи. Он решается, он взвешивает за и против. Сейчас уже обед.  Если выехать прямо сейчас, то до ночи он может не успеть доехать до деревни, а рисковать имуществом партии он не имеет права. Наконец, он принимает решение. Твёрдо ставит волосатый кулак на столешницу и решительно произносит:

   - Раненько-раненько…

   Николай Иваныч доволен – он принял решение. Умиротворённо спускается к речке, садится на камень. Подплывает стайка гольянов. Николай Иваныч думает о жизни, о том, как всё правильно и справедливо устроено. Он смотрит на рыбок, рыбки смотрят на Николая Иваныча. Неизвестно, что думают гольяны, а Николай Иваныч думает примерно так: взять хотя бы тех же рыбок. Вроде, безмозглая тварь, а за неё уже всё продумано – случись ей оказаться с похмелья – кругом вода, пей – не хочу.

   - Да-а-а…

   Затем он обрывает свои философско-лирические размышления и ещё раз напоминает себе:

   - Раненько-раненько…

   …Давно уже Харон перевёз на ту сторону Ивана Дмитриевича Победаша и его жену Ирину Николаевну Павлову. Списался с их сыном Сергеем, попросил вычитать рукопись.

    В девяностые, когда не принято было помогать и вступаться, Николай Иванович вступился за женщину на вечерней городской улице и поймал заточку между рёбер.

   С геологом Светланой Николаевной Максимовой иногда встречаемся в городе.

   Юра Юдин с женой Александрой, тоже геологом, в 1975 году вернулись на родину, в столицу.

   Юрка Степанов с женой Светланой недавно приезжали ко мне на старенькой иномарке. Он пополнел, погрузнел. Своё месторождение Юрий Петрович так и не открыл.

   О судьбе тунгуса Семёна я ничего не знаю.

                                    ТРОПИНКА В ПАРКЕ

В палатке подолгу живёшь,

Предчувствуешь непогоду,

Целебные травы жуёшь

И пьёшь родниковую воду.

Ломаешь скалистый хребет,

Молотишь тайгу сапогами

И, чувствуя силу в себе,

Родство ощущаешь с богами.

…Но время приходит, когда

В реке остывает вода,

И пишутся длинные письма –

Жизнь требует нового смысла.

Придёт под осенний мотив

Всё, чем твоя жизнь небогата.

И пишешь, совсем позабыв,

Что нету давно адресата.

Неясная, словно судьба,

Колышется тень по палатке.

Ты полностью выльешь себя

Лиловой в линейку тетрадке.

Шагнёшь из палатки.

Уже

Вздыхает рассвет осторожно.

Почувствуешь новость в душе –

Её объяснить невозможно.

И, каждую травку любя,

Под этой немыслимой ширью

Почувствуешь пылью себя,

Счастливою звёздною пылью!

   Из дневника:

   «1 июня. 1969 год. Воскресенье. Чита.

   Ура! Лето! Наконец-то! Ах, если бы не было экзаменов…

   2 июня. Понедельник. Чита. 8. 30. Роковой день. Иду на экзамены. Иду навстречу своей гибели…. Позвонил Люде:

   - Здравствуй, Люда.

   - Здравствуй, Слава!

   - Волнуешься перед экзаменами?

   - Немного.

   - Люда, не забудь взять с собой неразменный пятак. Пусть он все экзамены пройдёт. И у тебя по всем будут пятёрки.

   - Да? Не поможет, наверное.

   - Поможет. Надо только верить.

   Все в классе считают, что я «бегаю» за Людой Подлесной. А мне кажется, я её люблю. В первый раз. Правда, до этого я две недели любил одноклассницу Таню Евсееву, а потом – Лариску Смирнову.

   - Ладно, постараюсь взять.

   - До свидания. Вернее, до экзаменов.

   - До экзаменов.

   3. Июнь. Вторник.

   Кажется, сдал! Уф!... Не сам сделал, а списал у Витьки Белого. В общем-то, списывать можно было. Мы нарочно натащили много цветов и весь стол был заставлен букетами, - и нам комиссию не видно, и ей – тоже…. Хорошо ещё, что никого не было из ОБЛОНО, все свои…

   Я с десяти лет мечтаю стать геологом. Пусть даже трудно, рюкзак  - 20 килограммов, пусть мошка, тайга. Но ведь без этого нельзя геологу. Романтика – это где трудно и интересно. А потом прочитал чьё-то стихотворение «Дворники» и понял, что не только геологи романтики.

Дворники – романтики по-своему,

Ведь у них особые права.

Дворниками улицы освоены

И открыты, словно острова…

   Сочинить бы и мне что-нибудь про дворников, про их нелёгкую, но романтическую работу!

   «29. Май 1969 год. Чита. Летом я буду работать. Есть четыре варианта. Можно работать у отца на стройке. Можно грузчиком в хлебобулочном магазине у мамы, это на углу улиц Ленинградская и Калинина (Амурская). Можно работать в поле в геологической партии, устроиться поможет классная Надежда Васильевна. А ещё можно работать тоже в геологической партии, но уже с двумя знакомыми ребятами из Старого двора, устроиться поможет Гулин Василий Александрович. Это увлекает больше, чем стройка. Учиться можно в Иркутском геологоразведочном техникуме заочно. Думаю, поступлю. Диктант напишу сам, а геометрию вызубрю.»

   …Я стою перед дверью с табличкой 47. Сейчас открою и всё полетит к чёрту. Или наоборот. Не могу решиться. Наконец, взялся за ручку. Вперёд! Дверь скрипнула и тотчас же ответил паркет. Скрип ужасный! Так скрипят калитки на кладбище. Сразу в глаза бросились карты, они были на всех стенах. Василий Александрович стоял в углу и что-то объяснял практикантке. Девушка лишь послушно кивала головой.

   - А, привет!

   - Здравствуйте.

   - Подожди минуту.

   Я стал осматривать коллекцию минералов и горных пород на стеллаже. Богатая коллекция! Потом стал определять минералы, удалось несколько опознать. Старые знакомые, у меня тоже такие есть.

   - Ну, всё. До свидания, - услышал я и сразу адски заскрипел паркет. Когда она вышла, Василий Александрович произнёс слова, которые для меня звучали музыкой:

   - Повезло тебе. Удалось устроить. Будешь работать рабочим, ходить в маршруты. Знаешь, у кого? У Сергеева, соседа вашего.

   Пол поплыл под ногами. Как – у Сергеева!? Ведь это мой враг! Месяц назад он застрелил мою любимую собачку Угадая. Мы, мальчишки и девчонки Старого двора, похоронили Угадая в канаве, вырыли могилку и насыпали холмик. А потом взяли рогатки и пошли бить стёкла в окнах Сергеева. А девчонки стояли под окнами и кричали нехорошие обидные слова. И теперь я буду во власти моего врага? Первой мыслю было отказаться от работы. Но второй Славка, сидящий во мне, остановил: «Это значит, отказаться от своей мечты». И я, не чувствуя сердца, пошёл за Василием Александровичем.

   Коридор, по которому шли, казался бесконечно длинным.

   - Вот и пришли, - Гулин остановился перед застеклённой дверью с табличкой «Шара-Талинская геолого-съёмочная партия». Мы вошли. Думал, увидев меня, Сергеев накричит и прогонит. Он, в белой рубашке, сидел за самым дальним столом. Пришлось идти через весь кабинет.

   - Вот это гигант! – в его словах звучало: «Кого же ты мне привёл, Вася?»

   Гулин почувствовал интонацию, ему вроде бы стало неудобно за меня:

   - Леонид, ты не подумай, что он маленький. Он жилистый. Первый по боксу, увлекается волейболом, велосипедом. Вот увидишь…

   - Лучше бы у него был первый разряд по футболу, играл бы за нашу команду…

   Василий Александрович перебил его и начал сыпать факты: мол, любит тайгу, мечтает стать геологом и в таком духе.

   - Гигант, в партии был? – спрашивает Сергеев.

   - Был, два раза. С отцом. После четвертого класса и после пятого.

   - Хорошо, беру. Только чтобы не хныкать. Работать по-настоящему, понял? И не говорить, что ты хочешь домой, понял?

   - Да, – прошептал я, хотя хотелось кричать. Первая работа! Один! Без родителей! Первый настоящий экзамен на жизнь. Готов ли я жить? Люда, ты понимаешь?...

   - Борис, оформи "Гиганта», - обращается Сергеев к пожилому сотруднику за соседним столом и ко мне:

   -  Послезавтра выезд в поле. Быть с вещами к девяти часам. Здесь. Всё.»                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                      

   Четырнадцатого июня 1969 года наша партия со всем личным имуществом погрузилась в общий вагон пассажирского поезда. Поехали на запад до станции Могзон, где находилась основная база партии. Шофёр Николай Дозорцев и завхоз Василий Сергеевич Осипов из Читы ехали на машине Зиле с имуществом – палатками, спальными мешками, инструментами, продуктами, другим полевым снаряжением. Была в партии ещё одна машина – ГаЗ – 53 под номером 95-33, работал на ней Михаил Малютин.

   Начальником партии был  Сергеев Леонид Иванович. Тот самый, из окна квартиры которого сентябрьским днём я услышу звуки сольфеджио. Тот самый, из окна которого пятью месяцами раньше, в апреле, раздался выстрел из мелкокалиберной винтовки. Раздался выстрел, и у меня не стало любимого пёсика Угадая. У него была короткая чёрная шерсть, чуткий слух и звонкий голос – это его и погубило. Угадай слышал шаги людей, проходящих мимо наших ворот, и начинал заливисто лаять, а у Сергеевых только что родился первенец – сын Лёша, который просыпался от любого малейшего шума.

      …Старший геолог партии – Юрий Анатольевич Турчинов. Ещё были геологи Александр Тихонович Бахаев и Владимир Петрович Пилягин, который являлся начальником поискового отряда. Молодыми специалистами прикрепили Владимира Гланца и Елену Ищук.  Как потом я узнал, уже в поле, Владимир писал стихи, и у него  вышла маленькая собственная книжка стихов. Кажется, называлась она «Горный хлеб». Так впервые в жизни я увидел настоящего живого поэта. Я смотрел на этого высокого молодого человека с чёрными вьющимися волосами и не мог поверить, что у него есть своя книжка.  Смотрел долго и внимательно – так впервые беременные смотрят на детей. К тому времени я уже сам пытался изображать что-то такое на бумаге в столбик. На Гланца, конечно же, я смотрел как на Бога.

      Ещё были две студентки-практикантки из Кривого Рога – Валя Мяч и Люда Клубенко. Ещё была Галя – студентка из Томска.  Чуть позже приехал в партию отец Сергеева, пожилой грузный человек. Звали его Иван Иосифович. Жил он в отдельной палатке, чуть в стороне от основного лагеря. Должности его не знаю, чем-то занимался по хозяйству. Были повариха Инна с мужем  Михаилом и сыном Игорьком,  родом они из Белоруссии. Михаил работал на магистралях и профилях, прорубал узкие – в полметра - длинные просеки по заданным направлениям. Были  ещё горняки, два суровых неразговорчивых человека: Витя Малый – двухметровый гигант с кавказским лицом и Витя Большой – русоголовый крепыш «метр с кепкой». Они били шурфы далеко в тайге, жили в отдельной палатке в стороне от лагеря, сами себе готовили еду на костре. Были в лагере ещё два горняка: Саша, который хорошо пел песни под гитару, и рыжий молчаливый человек лет сорока - имени его я не помню. На лето устроились рабочими в партию читинские художники – Виктор Черепахин и Юра Кузьменко, которого все почему-то называли Гошей. После отъезда домой Сергея Гладких,  Витьки Федореева и Олега Посканного, Виктор с Гошей перебрались в нашу шестиместную палатку. Перед этим по неосторожности сгорела их двухместная палатка.

   Нам выдали большую палатку, в которой по обеим сторонам мы разместили четыре раскладушки, две – по центру. В торце – перевёрнутый  ящик вместо стола, на нём свеча в пустой консервной банке.

   Был ещё Роберт Родченко, техник, занимался шлиховой съёмкой. Места были золотоносные, здесь в прошлое время поработали старатели. Конечно, самородков не было, но «золотила» каждая проба. За несколько дней до приезда Роберта в лагере все только о нём и говорили: вот приедет Робка, всех анекдотами завалит. Появился он неожиданно, пришёл ночью.  Утром уже сидит со всеми за столом и отмачивает шутки. Роберту немного за тридцать, у него причёска из пятидесятых годов – волосы зачёсаны назад. Любимая поговорка: «Люблю военных, сам пограничник». Да ещё он произносит её как-то по-особенному. У всех эта манера вызывает улыбку. Стоит ему начать: «Люблю военных…» как все хором подхватывают: « …сам пограничник». И все хохочут. Я – тоже. Роберту помогал рабочий шлиховальщик Михаил Поддубский.

   За радиометрическую службу отвечал Леонид Кривенков, но все звали его или Лёха, или Пастор, на что он охотно откликался. У него под раскладушкой хранится фляжка с водкой. После работы перед ужином он наливает немного в эмалированную кружку и благославляет её. На груди у Лёхи крестик на плетёной верёвочке. Аккуратная чёрная бородка. На голове что-то сложное из двух полотенец, азиатское, похожее на чалму. Он сделал себе огромную капитанскую трубку: стоит, губа отвисла под тяжестью собственного изобретения, сосредоточенно смотрит вдаль. У Лёхи много любимых выражений. «Точно как в аптеке» - это для маршрутов, когда посмотрев на компас, Лёха прищёлкивает языком и говорит эту фразу. Потом добавляет: «Только так, и больше никак».

   «Ёлки-зелёны», - говорит постоянно и везде.

   «Иди, сын мой. И не просто иди, а иди, иди и иди». Не обязательно «иди», но что-то в этом роде. При этом сам же заразительно смеётся. В стороне от лагеря у Лёхи спрятана свинцовая болванка, внутри которой находится радиоактивный эталон. Время от времени он шаманит с эталоном, графиками, приборами. Дважды просил меня помочь. По натянутому между двумя берёзами шнурку надо было передвигать блестящую продолговатую капсулу и записывать показания прибора.

   … На работу взяли меня маршрутным рабочим третьего разряда, но первое время вынужден был вместе с Михаилом и другими ребятами прорубать профили. Для меня, выросшего в деревянном доме, работа с топором – обычное дело и как будто проще не бывает. Но это лишь на первый взгляд. К вечеру стало ясно, что топор – очень неудобный инструмент. Во-первых, тяжёлый. Во-вторых, на тех зарослях, через которые надо было прорубаться – молодой березняк, сосняк, листвяк, ерник, ольшаник – топор пружинит. После бессмысленного махания в первый день на ладонях появились мозоли. Такие же мозоли взбугрились и у ребят из Старого двора.  У Михаила тоже был топор, но пользовался им он редко – лишь когда необходимо было срубить толстое дерево. Обойти его нельзя, профиль должен походить на туго натянутую струну. Работал Михаил самодельным палашом или мачете, в длину больше полуметра.

   - Это из двуручной пилы, сделайте такие же.

   После работы подошли к начальнику партии Леониду Ивановичу. Он выслушал нас и спросил у завхоза:

   - Василий Сергеич, запасная двуручка на складе есть?

   Василий Сергеевич Осипов, с первого дня внушивший нам, как к нему надо обращаться. Он не терпит слово «завхоз», говорит, что он – заместитель начальника партии по хозяйственной части. Осипов думает, в уме перебирая свой хозяйство.

   - Одна есть.

   - Выдай им, Сергеич.

   Мы идём на склад – шестиместную, как и у нас, палатку. Заместитель начальника подаёт нам за ручку пилу – пила играет и певуче звенит. Затем выносит ручное точило, зубило и молоток.

   До темноты мы вырубаем четыре полосы по семьдесят сантиметров. Жаль, завтра снова придётся махать топором. С утра всё повторяется. Мы с завистью смотрим на палаш, которым Михаил легко, одним взмахом,  срезает молодые, толщиной в руку, деревца. Там, где Михаил в секунду  срубает несколько прутьев, мы возимся возмутительно долго.

   Ждём вечера. Наскоро ужинаем и занимаемся своими секирами. У нас они получились чуть длиннее. Наточили, приделали деревянные ручки – теперь пойдёт работа! И работа пошла…

   «22. Июнь. 1969 год. Суббота. Шара-Талинская геологическая партия. Сегодня мой первый настоящий рабочий день! Без волынок и тому подобное. От всей души, со всей отдачей вкалывал. В тайгу уходим парами. Мы – с Леонидом-Пастером. Витька Федореев – с Михаилом. Серёга Гладких – с Олегом. Идём на север. Весь день попробуй помаши топором и секирой! Скажу честно, через час я уже выдохся. Весь. Капитально. Смотрю на часы. Ещё три часа вкалывать до обеда. Неужели сразу в перый день – руки вверх? От этой мысли сам на себя разозлился. Взял секиру и давай махать, откуда только силы взялись? В общем, почти проспект сделал. А до обеда ещё долго, целый час. Пересохло горло, появились пауты. Энцефалитка прилипла к телу, весь взмок. Топор обжигает ладони – мозоли…

   -  Всё, шабаш! Обедать, - командует Лёха. Мы возвращаемся по готовому профилю назад к своим рюкзакам с продуктами.

   Какое это блаженство – обед! Ты заслужил его. Сидишь несколько минут под деревом, не шевелишься, отдыхаешь. Подтягиваются другие пары. Михаил осматривает наши секиры, оценивает и говорит:

   - Хороши. Только вечером ручки на костре обожгите, почти до черноты, чтобы стали тёмно-коричневые, а то мозоли будут. И верхонки на складе возьмите.

   Я считаю свои мозоли, их уже двенадцать. И у ребят – не меньше. Кто-то открыл банку концентратов, вкусный запах ударяет в нос. Забываешь даже про усталость. Я открываю банку сайры, достаю хлеб, ложку. Каждый берёт продукты на складе под запись, называется «личный забор», но в обед все выставляют содержимое рюкзака на общий стол. Сайра – дома я бы не съел и половину банки, а здесь!... После обеда – полчаса отдыха. Я валюсь в траву, зарываюсь в неё лицом. Не спится, хотя ребята уже храпят.  Это мой первый рабочий день, я думаю о нём. Потом думаю о Люде… О ней я всё время думаю – в тайге, на отдыхе, на привале, перед сном, закутавшись в спальник с головой. Как она там? Получила ли моё письмо?»

   После недели работы все выехали на основную базу в Могзон. Банный день. В лагере остался Иван Иосифович Сергеев. После бани вечером мы сидели у ворот на длинной скамейке. Уже стемнело. Ребята познакомились с местными девчонками, обнимались и смеялись. И вдруг приходит ещё одна.

   - Валя, - говорит она и подаёт всем свою руку. Рука холодная и грязная. Впрочем, до бани моя рука была не чище.  Я выжидаю ещё с минуту и ухожу в избу, ложусь на панцирную сетку. Вскоре заходит Витька:

   - Чудак! Ведь это для тебя девчонку привели, не теряйся!

   Чем закончилась эта история, подробно  описано  в главе «Первые увлечения».

   Через неделю ребят сняли с профилей и перевели на металлометрию. А я ещё дней десять тюкал топориком и со свистом махал секирой…

    На «металлке» для начала надо было научиться измерять расстояние шагами. Затем на маршруте через каждые пятьдесят метров кайлой брать пробу грунта из глубины примерно двадцать сантиметров, высыпать в матерчатый мешочек, подписывать номер. Вес пробы от ста восьмидесяти до двухсот граммов. Количество – до двухсот штук. Через каждые пятьдесят метров вес рюкзака увеличивался на двести граммов. К концу рабочего дня рюкзак весит почти сорок килограммов. Да ещё в руке кайла. Поднять рюкзак в сорок килограммов в конце рабочего дня мальчишке в пятнадцать лет невозможно. Жизнь подсказала выход: надо положить рюкзак на землю лямками вверх. Лечь спиной на рюкзак и просунуть руки под лямки. Затем перевернуться на живот и встать на колени. Ухватиться за дерево и по стволу встать на ноги. С усмешкой вспоминаю свои наивные представления о геологии, записанные в дневнике: «…с десяти лет мечтаю стать геологом. Пусть даже трудно, рюкзак  - 20 килограммов, пусть мошка, тайга. Но ведь без этого нельзя геологу…»

   Жара. Пот заливает глаза. И вокруг – тучи паутов. Они облепляют лицо, руки. Впиваются сразу, почти на лету. У нас было даже такое занятие на спор – кто больше прибьёт паутов одним ударом. Во время перекуров надо было затянуться дымом и пока держишь его в себе, ждать, чтобы как можно больше паутов село на твою ладонь (чтобы не отставать от взрослых пацанов, в то лето я стал курить). Это всего несколько секунд. Затем надо было выпустить изо рта дым и одним ударом второй ладони убить как можно больше паутов на второй ладони. Мой рекорд – двадцать один кровосос.

   В конце дня уже не различаешь отдельных деревьев – слева и справа размытая зелёная стена, перед глазами плывёт спина геолога, тебя под весом рюкзака водит из стороны в сторону, но нельзя остановиться и присесть – ты уже не встанешь. На паутов не обращаешь внимания, нет сил отмахиваться – лицо и руки опухли от укусов. После недели укусов, опухоль уже не появляется, вырабатывается что-то вроде иммунитета.

   Сам маршрут восемь-десять километров. Есть ещё подход и отход, это километров по десять. Но нас подвозили на машине. Если и приходилось подойти к началу маршруту и отойти от последней точки, то всего километр-два, когда машина из-за болота или россыпи не могла подъехать ближе.

   В лагере не до ужина, падаешь на раскладушку и отрубаешься, не коснувшись спальника. Просыпаешься через пару часов, идёшь под навес на кухню, ешь холодный ужин, раздеваешься и забираешься в спальник. И так каждый день.

   Мои напарники из Старого и Геологического двора не раз заводили разговор, что пора отсюда делать лыжи. Затем, не выдержав напряжения, они бросили работу и ночью ушли на железнодорожный вокзал станции Могзон.

   Скажу честно, чуть было не ушёл с ними. Два обстоятельства остановили меня. Первое: начальник Шара-Талинской геологической партии был ещё и нашим соседом, жил в том же доме, где и Егор Волченко, но Егор на третьем этаже, а Сергеев – на втором, окна его квартиры выходили на наш двор.  И виделись мы на дню по нескольку раз. И всякий раз читать в его насмешливом взгляде «слабак!» - это было не для меня.

   Второе: это было испытание себя - на что я гожусь, выдержу ли? В первую очередь мне надо было доказать самому себе. До того первого геологического лета мне ещё не приходилось так трудно – физически и морально: рядом ни друзей, ни родителей. Но я уже дал себе слово, что выдержу. Осталось сдержать его.

   …А однажды я заблудился.   В маршрут отправились мы втроём – молодой специалист, практикантка и я, маршрутный рабочий. И вот идём, отбираем пробы – я грунт на металлометрию, геолог с практиканткой – образцы пород. На одной точке, где геолог заполняет дневник, который правильно называется пикетажка, обнаруживается, что пачка мешочков для грунта забыта на предыдущей точке. Меня попросили вернуться и принести их. Я вернулся, нашёл мешочки,  пошёл назад, и …заблудился. Кинулся туда, сюда, сделал один круг, второй и наступила паника. Я стал метаться, ходить кругами, всё удаляясь и удаляясь от центра. Через пару часов, уже отчаявшись, случайно выскочил на полянку с геологами. Геолог и практикантка, не обращая внимания на паутов, целовались. Думаю, мой приход с мешочками их огорчил. Может, и мешочки-то были забыты намеренно…

   В первых числах августа пошёл дождь – мелкий, обложной, затяжной. Дождь шёл двадцать два дня. Во время полевого сезона, как правило, выходных у геологов в хорошую ясную погоду не бывает. Выходные – только в непогоду. В эти же дни геологи камералят – работают с образцами, картами, дневниками. За неделю дождя все камеральные работы были сделаны. Мы даже просеяли грунтовые пробы из мешочков, упаковали их в бумажные пакетики из плотной крафт-бумаги, пакетики эти с утра до вечера делал отец начальника партии Сергеева. Все работы были сделаны. И в маршруты не пойдёшь – наш лагерь, под который была выбрана небольшая сопочка, пуговкой торчащая среди широкой долины, оказался на острове. Река Хилок поднялась на четыре с половиной метра. А дождь всё шёл и шёл. Мимо острова проплывали стайки с курами и козами на крышах. Плыли снесённые заборы, дома, лодки. Вода залила всю широкую  долину до самого дальнего хребта, залила насыпь дороги Транссиба. Железнодорожное движение прекратилось. Про нас забыли, было не до нас. Рация нам не была положена, так как основная база находилась в населённом пункте. Машина с шофёром, завхозом и продуктами ждали хорошей погоды на основной базе в Могзоне. Но после окончания дождя требовалась ещё хотя бы неделя – сначала сойдёт вода, потом дороги должны просохнуть.

   При всей жесточайшей экономии через неделю отряд в двадцать три человека имел ящик сгущенного молока, ящик конфитюра, пачку сахара рафинада, ящик грузинского чая, макароны, чуть крупы и немного сухарей.  Читали книги, играли в карты, спали. Каждый занимался своим делом. Вечерами собирались под навесом на кухне. Пили горячий чай со сгущенным молоком. Сушили у костра отсыревшую одежду. Спальники отсырели, заволгли, невыносимо воняли.  Владимир Гланц читал очередное стихотворение, написанное за день в палатке под мерный шум дождя. Владимир мерно читал. Дождь мерно моросил. Кое-что из им прочитанного я запомнил.

Остров к острову – острова,

А на них голубая трава…

По утрам, как морячки мужей,

 Как моржихи своих моржей,

Мы встречаем оранжевый круг,

Только он ненадёжный друг

 Белой пуговкой к небу припал,

  А потом и вовсе пропал…

   Его библейские глаза, казалось, без удивления смотрели на этот всемирный потоп районного масштаба. Вот тут и у меня появился сочинительский зуд.   И я стал что-то царапать в тетрадке. И нацарапанное тащил Гланцу. Вся пикантность состояла в том, что ему некуда было скрыться от меня – мы находились на острове. В силу своей врождённой интеллигентности и приобретённой воспитанности он не мог меня отправить подальше и вынужден был читать мой бред. А бред был высококачественный.

   Из всего написанного Владимир с трудом выбрал какие-то строчки, собрал, склеил из них что-то похожее на стихи. От меня там ничего не осталось, разве что настойчивость в преследовании Гланца.

   Уже осенью, после возвращения в город, когда начались занятия в школе, я узнал адрес молодёжной газеты «Комсомолец Забайкалья», переписал это вымученное стихотворение и отправился в редакцию. Редакция в те годы располагалась на первом этаже правого крыла управления Забайкальской железной дороги, что на площади имени Ленина. Литературным разделом ведал молодой поэт Михаил Вишняков, незадолго перед этим перебравшийся в Читу из  Шилкинского района. Михаил Евсеевич прочитал стихотворение, яростно стал править, и через несколько минут из несвязного обрывочного текста получилось вполне приличное для пацана стихотворение. Вот строчки из него.

   …Палатка промокла, провисла,

   Не крыша – кобылье седло.

   Подковками падают листья

   На счастье, а может, на зло…

   Дальше какой-то бред про зарю, которая всё равно взойдёт, про дождь, который закончится когда-нибудь, всё будет хорошо и все будут счастливы.

   А через месяц оно уже было напечатано в молодёжной газете. Его прочитали в школе. И прочитали в классе. И для меня уже не было пути назад.

   В последний день перед отъездом в город Владимир Гланц написал в моём дневнике несколько строк. Вот они:

   «Сим удостоверяю, что досточтимый «очкарик» Славка по прозвищу УБС (умру без сгущёнки) действительно пасся на геологическом ристалище летом года оного.

   Писано сие во здравии и высоком духовном расположении к рабу божьему Вячеславу мною, отроком зело волосатом и сурьёзном, Володимиром ибн Иосифовичем.» Думаю, написано с надеждой отделаться от меня. Владимир ошибался. В городе я ещё какое-то время методично, как удав, преследовал Владимира Гланца, как на работу ходил к нему домой. Жил он в пятиэтажном доме по улице Ангарской, недалеко от библиотеки имени Пушкина. Снимал комнату – узкую и длинную, в торце окно. По обеим сторонам до потолка стеллажи с книгами. Посередине раскладушка, пройти к столу можно лишь боком. Владимир Гланц, подшучивая, говорил: «Я со своими стихами хожу к большому Славе (Филиппову), а ко мне со стихами ходит маленький Слава».  Владимира Гланца, сам того не подозревая, спас

Михаил Евсеевич Вишняков. Всю силу своего графоманства я постепенно переключил и обрушил на него.

         …Когда закончился сахар и осталась банка молока (всякий личный забор в это время был прекращён), мужики соорудили из свежесрубленных брёвен что-то похожее на плот (сушняка на острове не осталось, весь ушёл на костёр для кухни и на топку печек в наших палатках), начальник партии натолкал в рюкзак холщёвые мешки, взял в руки слегу, верёвкой к поясу привязал плотик и побрёл между деревьями в сторону ближайшей деревни, помню, называлась она Улётка и была она километрах в четырёх…  Другого выхода не было, Сергеев сам нарушал технику безопасности и за это обязан был ответить. Поэтому никого из геологов он не взял – рисковать он мог лишь собой. Вечером Леонид Иванович вернулся, брёл по грудь среди затопленных кустов, позади тащился плот – тяжелые лиственничные брёвна ушли в воду, но не затонули. На них лежали мешки с хлебом и какими-то консервами. Все бросились навстречу, помогли начальнику, вытащили мешки, принесли их под кухонный навес. Один мешок развязали – вместо хлеба в мешке была каша серого цвета пополам с водой. Тогда я понял смысл слова – хлебово. Воду отжали на землю, кашу вывалили в миски - хлебово ели ложками…

   Запомнил и сделал зарубку в памяти: очень по-разному ели люди это хлебово! Кто жадно, давясь, ложку за ложкой. Кто с достоинством, не торопясь. Кто намеренно равнодушно – подчёркнуто равнодушно… Через  день, нарушив технику безопасности,  маршрут начальника повторил Александр Бахаев. Он принёс на плече ещё и сахар. Наличные деньги в лагере закончились. В магазине деревни Улётка продукты брали под расписки начальника, где стояла подпись и печать. Потом кто-то пустил слух, что продавщица начала сдавать сдачу этими расписками. Конечно, это анекдот. Анекдот, что «деньги» эти стали называть «сергеевки». Анекдот и то, что «деньги» эти ушли в народ и ходили наравне с советскими купюрами. Анекдот и то, что когда связь с землёй и снабжение наладились, первые, кто появились у нас и в деревне – фининспекторы. Однако дело не получило уголовно-процессуального продолжения, осталось на уровне анекдотов и тайной зависти нумизматов: почти все расписки собрали и сожгли – русский человек способен на пустом месте сочинить целую историю, снабдить её настолько правдоподобными деталями, что уже невозможно отделить правду от вымысла.

   На двадцать второй день дождь прекратился. Костёр – самое весёлое место в лагере. Здесь можно услышать анекдоты, на десять раз переиначенные под местные условия; охотничьи рассказы, небылицы, профессиональные споры геологов; случаются и песни.   Вода медленно сходила, оголяя бугры, возвышенности. По Транссибу пошли составы. Но дороги ещё не проявились, всюду лежала непроезжая грязь. Вот по этой грязи в резиновых сапогах, отмахав четырнадцать километров, и пришёл к нам под вечер заместитель начальника партии по хозяйственной части Василий Сергеевич Осипов. И принёс рюкзак с тушёнкой и сгущёнкой. Наутро Леонид Иванович отрядил с Осиповым целую бригаду в Могзон за продуктами. А через неделю, завывая и буксуя, приехал на своём ЗиЛе Николай Дозорцев. Жизнь входила в прежнюю колею, начались маршруты.

    …А ещё в те дождливые дни я стал писать письма, которые сохранились в виде дневниковых записей: отправлять их всё равно было невозможно. Письма Люде и Егору. А ещё, внимательно рассмотрев трубку Пастора, стал делать такие же – под табак и сигареты, украшая их забавными мордочками. В конце сезона по трубке подарил каждому, даже студенткам.

  … Ещё в школе я нашёл способ, по которому определял и делил людей на «свой – чужой». Способ, наивный, очень спорный, но он стал на долгое время моей опорой, точкой отсчёта.

   А способ очень простой – надо летом неспешно пройти с человеком по дорожке где-нибудь в парке или городском саду. Через тропинку переползают всякие букашки, жучки, муравьи – малозаметное население планеты. Все люди делятся строго на три категории. Первые ничего и никого не замечают. Вторые намеренно стараются наступить на муравьюшку. И третьи всякими способами стараются не наступить на живое шевеление под ногами. Третьи - это свои.

   С годами способы определения «свой – чужой» усложнялись, загромождались ненужными конструкциями, обрастали излишествами (какие книги читал, какие фильмы смотрел, к какому кругу принадлежишь и так далее), которые в итоге делали сам способ бессмысленным.    В конце жизни я вернулся к тому, с чего начинал – к тропинке в летнем парке.

  … Работы закончили к сентябрю. В школе начались занятия, но меня это уже не волновало - я решил не идти в девятый класс. Лагерь свернули. Остались вытоптанные квадраты, где стояли палатки, тропинки к этим квадратам. Художники уехали раньше. Виктор подарил мне этюд: пронизанная солнцем берёзовая роща. Чтобы не поранить картину, я решил загрузить её в кузов машины сверху, в последнюю очередь. Прислонил к берёзке. И забыл в спешке. Она так и осталась стоять, прислонившись к своей натуре…

   Грустно видеть оставленный лагерь.

   Здесь я плакал навзрыд – от обиды. Как-то вернулся из маршрута, парни были уже в лагере – хихикают, перемигиваются. Подходит Иван Иосифович и говорит:

   - Сам виноват. Если пишешь дневник, не оставляй его на виду. А то оставил на столе, под навесом…

   Я схватил дневник, убежал на берег Хилка, где и отревелся вволю – последний раз в жизни. После того случая заплакал уже после пятидесяти, но это были уже другие слёзы, слёзы восхищения – от услышанного совершенного стихотворения.

   Здесь меня били. Как самому младшему мне постоянно приказывали:

   - Славик, принеси воды!

   - Славик, принеси дров на кухню!

   - Славик, принеси дров в палатку!

   Понимая свою беззащитность, я интуитивно выставил хоть какую-то принципиальную защиту:

   - Пока не скажите «пожалуйста» - не пойду.

   И били. И я отказывался приносить. Пока не стали говорить «пожалуйста». Это была пусть призрачная, но победа.

   Сюда, выкроив из своего короткого отпуска два дня, приехал мой друг Егор. Приехал, чтобы всю ночь проговорить, а утром уехать.

   Здесь я, томимый неясным, но неотвратимым будущим, написал первое своё стихотворение.

   …С Леонидом Ивановичем Сергеевым недавно встретились, попросил его вычитать кусок рукописи, где речь шла о Шара-Талинской партии. Долго сидели за столиком в шахматном сквере, вспоминали сезон 1969 года. Годы удивительным образом  миновали Леонида Ивановича: он почти не изменился.

    Владимира Петровича Пилягина не стало в 2000 году.

    Владимир Гланц уехал, живёт в США. По Интернету разыскал его.

    Александр Тихонович Бахаев после выхода на пенсию уехал из Читы, купил небольшое хозяйство в селе Кука. Изредка появлялся в городе. Недавно  скончался, похоронили его не в Чите. 

   Юрий Анатольевич Турчинов умер в Чите в 1999 году.

   Серёга Гладких прожил недолгую жизнь. На мотоцикл, как и Витьке, ему не хватило денег. Они купили в «Старте» взрослые велосипеды и моторы, которые установили на рамы.

      Елена Ивановна Ищук осталась в Чите, где и проживает по сегодняшний день. Спасибо ей за доброжелательно указанные  несколько неточностей в рукописи.

   О встрече с Витькой Федореевым написано  в главе  «Спасибо штрафному изолятору».

   С Валей Мяч из Кривого Рога мы ещё с год переписывались. Письма те сохранились.

   Люда Подлесная после школы поступила в институт, вышла замуж, стала Людмилой Решетняк, уехала в Харьков и стала свидомой, то есть, настоящей украинкой.

   Художник Виктор Черепахин, член Союза художников СССР, в середине восьмидесятых переехал в Сочи.

   Художник Юра Кузьменко одно время работал в районной газете.

   О судьбе Олега Посканного мне ничего неизвестно.

   Егор Волченко служил в Германии, Карпатах, Прибалтике. Женился на львовянке Валентине Жук, вышел в отставку, жил во Львове. Мы с женой были у него в гостях, ездили на его стареньком запорожце на какой-то прудок, закидывали удочки и поймали одну плотвичку. Не стало Егора  несколько лет назад. С его дочкой Наташей поддерживаем связь. А младшая сестра Ксеня, свидетельница того самого взрыва, летом живут с мужем в Петропавловске-Камчатском. На зиму уезжают на родину Елены Алексеевны в Крым, где купили дом. Обязательно останавливаются в Чите и заезжают в Тасей. Подолгу рассматриваем старые фотографии, листаем бумаги, вспоминаем.

   С Инной и Михаилом связана некрасивая история. После полевого сезона они обокрали в Могзоне какую-то свою дальнюю родственницу и скрылись. Чем всё закончилось – не знаю.

   С Робертом Родченко и Лёней Кривенковым встречался в геологическом управлении.

   С Николаем Дозорцевым и Михаилом Малютиным не раз встречался в автобазе геологуправления, это на углу улиц Курнатовского и Кочеткова.

   Витю Большого и Витю Малого часто встречал перед входом в геологическое управление – во время вербовки в партии: они были нарасхват.

                                  ШАМАНСКОЕ   ЗАХОРОНЕНИЕ

В голубичный холодный сироп

Облетает хвоя, облетает.

Очень медленно нынче светает,

И рассвет и тяжёл, и суров.

Голубичный сироп на заре.

Прилетит вертолёт из-за леса,

 И пилот – и остряк, и повеса –

Крикнет нам, чтоб грузились скорей.

Голубичный сироп на снегу.

Аметистовый.

Странный.

Глубинный.

Вертолёт дребезжащий, старинный,

И к нему с рюкзаками бегут.

И пятно на снегу…

И пронзит!

И споткнёшься,

И станет понятно:

Миг ушёл навсегда,

Безвозвратно!

Вот сейчас вертолёт улетит.

И кружится хвоя на лету,

И недолгое это круженье.

И останется терпкий, осенний,

Аметистовый привкус во рту.

   В первые дни весны с самого утра у здания Читинского геологического управления можно было  наблюдать такую картину: мужчины самого разного облика и возраста, многие небритые и даже бородатые, восседали на низком металлическом ограждении напротив тёмно-серых гранитных ступеней крыльца. Курили, переговаривались, смотрели на входные двери. День ото дня людей становилось всё больше, левым флангом сидячая очередь упиралась в улицу Профсоюзную, правым – доходила до старинного здания психоневрологического диспансера. Иногда к ним выходили начальники партий, как на смотринах, медленно проходили мимо сидящих, со многими здоровались. Кого-то уводили в недра управления.

   Это была вербовка рабочих на летний сезон. Рабочих называли горняками, сами себя они называли бичами с разной расшифровкой: бывший интеллигентный человек, бесцельно измученный человек и так далее. Задача бичей – бить шурфы и канавы в разных районах Забайкалья.    Завербованные получали небольшой аванс и под завистливые взгляды сидящих исчезали в городской толпе. Исчезали до назначенного дня выезда в поле.

   Была среди горняков особая немногочисленная каста – легендарные личности, несколько десятков человек. Они не сидели напротив входа в управление, не ждали, пока с ними начальники геологических партий заключат договор. Наоборот, сами начальники партий разыскивали их по всему городу, вытаскивали из пьяных компаний, читинских бараков, развратных кутков, кильдимов, чайных: заполучить на лето двух-трёх таких горняков – это значило гарантированно выполнить план по горным работам.   Но у большинства из горняков этой касты такой договор уже был с прошлого года. Все договора заключались устно, авансы выдавались под честное слово, без всяких расписок. Не случалось  обмана – горняки были людьми слова. В мае начинался заезд на основные базы, а оттуда уже лошадьми, вертолётами, оленями – на участки.

   Из дневника:

   «1. Июнь. 1970 год. Чита.   После девятого класса мы с одноклассником Володей Гофманом на время летних каникул устроились в поисково-съёмочную геологическую партию, начальником которой  Иван Дмитриевич Победаш. Партия называется Ненюгинской, работает на реке Ненюге, притоке Средней Олёкмы – самой полноводной реки Тунгиро-Олёкминского района.»

  « 3. Июнь. 1970 год. Ненюгинская партия. Тунгиро-Олёкминский район. База Кислый ключ. Вертолёт шёл плавно, как такси. Внизу до самого горизонта распласталась полузелёная тайга, раскинув во все стороны длинные корявые щупальца – пади и распадки. Лиственница только-только начала зеленеть, светло-серые стволы отчётливо выделялись на бледном полотне мха. Ни селения, ни дороги, ни домика, ни дымка от  эвенкийского костра. И только однажды тень вертолёта пересекла старый след вездехода. Уши заложило. Глотаю слюну и сразу звонко лопается воздух. В светлой кабине вертолёта тесно. Пилот Жора, плотный мужчина в белой рубашке, откинулся в кресле и, казалось, задремал. Геолог Вадим Куркотов спал, натянув на голову капюшон энцефалитки и прислонившись к ящику с сушёным картофелем. Его ноги, обутые в новые кирзовые сапоги, безвольно вытянулись на полу с клёпками. Устал. Мы с шести утра на ногах. Пять часов летели на АН-2 от Читы до Тупика. Потом ещё четыре без толку проторчали на лётном поле в ожидании вертолёта. И вот уже в воздухе около часа. Под нами внизу бьётся тонкой жилкой ручей Кислый – приток Ненюги. В самой его вершине находится база геологов поисково-съёмочной экспедиции. Ручей ныряет влево, вправо, торопится во мрак лиственниц, бьётся на перекатах. Стволы берёз и листвяков, подмытых водой, нависают арками или лежат, соединяя берега. Иногда, на резких поворотах, Кислый разливается вширь и в этих маленьких озерушках играет и плещется солнце. Вода чистая, отчётливо видно каменистое дно, окаменевшие стволы и коряги под водой. Пилот хорошо знает дорогу и не повторяет бесчисленные изгибы ручья. Под ровный гул незаметно для себя засыпаю, прислонившись к прозрачной дверце.

   Проснулись с Куркотовым враз, когда вертолёт коснулся колёсами бревенчатого настила. Вадима встречали.  Неподалёку кучкой стояли пять-шесть бородатых людей, отчего они казались на одно лицо. Встречающие  разобрали вещи, ящики, мешки и пошли по тропке, петляющей между молодыми сосенками. Вадим оглянулся, махнул мне рукой, что-то крикнул и крупно зашагал за бородачами. Пилот выключил двигатель, погремел немного в кабине, хлопнул дверцей и побежал догонять людей, мелькавших сквозь редкие сосны. Я огляделся. Площадка поменьше футбольного поля  вырублена в редколесье. В середине два настила из жердей, жерди уложены в три наката. Слева от площадки редкий сухостой, становясь всё гуще и плотнее, торопливо лез на голую сопку, цепляясь корнями за валуны и коряги, а сухими корявыми ветками – друг за друга. Справа начинался едва заметный спуск к тому самому ручью, что был виден с вертолёта.

   Я закинул на плечо рюкзак и по хрустящему ягелю направился к тропинке. Вскоре из-за стволов показалось рыжее, недавно срубленное зимовьё – приземистое и широкое. На голую сопку таращилось узкое, как смотровая щель, окно. Сзади выглядывали ещё два зимовья, тоже рыжие, но поменьше. В центре лагеря, как и положено, находилась кухня, столовая, главный костёр. Сбитый стол из жердей, два бревна вместо скамеек – всё это под брезентовым навесом. Печь из красных кирпичей, завезённых вертолётом два года назад. Неподалёку вторая печь – из плитняка. По челу, прикрытому листом жести с приклёпанной ручкой, понимаю, что в ней выпекают хлеб. Чёрная земля выбита  – здесь по вечерам собирается всё население лагеря.  

   Меня определили в четырёхместную палатку к Лёхе Зеленову, человеку без родины, как он сам себя называл,  Роману Лемешко – студенту Львовского университета, здесь он на практике и второму Лёхе Гудкову. Но сначала велели пойти на склад – щелястый сарай из тонких жердей. Там я получил противоэнцефалитный костюм, кирзовые и резиновые сапоги, накомарник, рюкзак, солдатскую алюминиевую фляжку, топор, телогрейку, спальник, два вкладыша к нему, ещё какую-то мелочь.»

   Родом Лёха Гудков из ближайшего к нам села Гуля, по местным меркам совсем рядом – восемьдесят километров. Сутки пешего ходу. Но идти ему некуда - он сирота. Отца задрал медведь,  мать умерла. У Лёхи мало вещей – мелкашка, нож, котелок и кружка. Всё остальное он получил на складе. В тайге у человека мало вещей, но попроси – всё отдаст. В городской квартире у человека вещей много, но он ничего не отдаст – жалко. По вечерам, после ужина, Лёха лежит на спальнике и мечтает:

   - Вот закончится сезон, получу деньги, все города объеду – Шилку, Читу, Нерчинск…

   Лёха Зеленов увидел в руках Романа книжку «Малый атлас мира». Он просит его и открывает страницу с картой Советского Союза.

   - Куда поехать в следующем году?

   - Поезжай в Якутию, - советует студент.

   - Был уже.

   - На Камчатку.

   - Был.

   - А сюда? – Лемешко показывает на Новую Землю.

   - Служил там. Да я уже всю страну объехал, - разочарованно тянет Зеленов.

   …Раньше всех просыпается радистка Альбина. В шесть утра ей надо выйти на связь с выкидным отрядом Ивана Петровича Рычагова, что стоит на реке Лопче в тридцати километрах к северу от нас. Альбина выносит портативную рацию, немного возится и уже раздаётся на всю утреннюю тайгу:

   - Двойка! Двойка! Я семёрка, я семёрка. Приём, приём… Двойка, двойка!...

   Вскоре высунется из палатки или зимовья сонное лицо дежурного по кухне, оглядит небо и отправится досыпать, пока Альбина не загремит над ухом сковородками. В одних трусах выскочит, плеснёт в печку банку солярки, накидает поленьев, чиркнет спичкой и – скорее в тёплый спальник. Пока разгорается печка, можно полежать несколько минут. Но завтрак готовить надо и поневоле приходится натягивать холодную и влажную от росы робу, греметь вёдрами на всю тайгу и бежать по воду к ручью. Потом начинается самое трудное – решить вопрос, что сегодня приготовить.  Горняки любят суп пожирнее, чтоб мяса побольше, студентам подавай макароны и кофе – вот и попробуй угоди всем! Впрочем, чаще всего дежурному остаётся забота о печке, кастрюлями заведует Альбина. Вечером на первом месте вопрос: кому дежурить завтра? На замечание студента Романа, не всё ли равно, раз или два отдежурить, Толик Рудой ответил:

   - Ха! Конечно, не всё равно. Или тебя раз отматерят, или два. Как оно, а?

    Победашу надоели перепалки, и в партию вертолётом доставили повара из Тупяка Гену Кожевникова. В первый же день Гена осмотрел продукты на складе и заявил:

  - Если хотите, чтобы проедаловка встала вам почти даром – обеспечьте мясом!

   Дело в том, что стоимость всех затраченных продуктов суммировалась и эта сумма  поровну разносилась на всех. Это называлось проедаловкой. Особенно хорошо клич повара запомнил буровик Игорь Рыбин.

       Раз в два-три дня горняки приносили с канав свой инструмент, который быстро тупился и изнашивался на тяжёлых каменистых, мёрзлых и глинистых грунтах. После ужина горняки жгли сухие дрова в бочке из-под солярки с открытым верхом, жгли до той поры, пока стенки бочки не становились алыми. В нижней части бочки кайлой были пробиты дырки, в которые вставляли остриём ломы и эти самые кайла.  После нагрева один горняк выхватывал и укладывал инструмент раскалённым добела концом на наковальню. Второй начинал работать кувалдой, вытягивать остриё. Кувалда звалась «машкой» и весила «машка» десять килограммов. Помню  удивление перед такой грудой металла – зачем столько таскать с собой в хребты, если надо пробить один шурф? Но когда через десять лет я сам устроился на летний сезон горняком в Верхне-Каларскую геологическую партию, то, зная применение каждой железяки, уже не удивлялся такому количеству металла.

      Население лагеря – геологи, практиканты, студенты, маршрутные рабочие, радиометристы, радист, повар, завхоз, каюры – все собирались у костра, и под шутки-прибаутки бичей смотрели на эту вечернюю огненную работу - борьбу огня с металлом.   Здесь же травили анекдоты, вспоминали разные житейские истории из прошлых полевых сезонов. Особенно интересными были рассказы горняков. Трудно  было понять, где правда, где вымысел, но слушали их затаив дыхание: большинство из них были сидельцами, отлично владели языком зоны, а татуировки по всему телу, целые сюжетные картины однозначно говорили, что за колючей проволокой они не были случайными людьми.

   После работы, ужина, баек у костра я часто уходил с ними и пропадал там до самой темноты. Это были удивительные люди! Грубые, часто малообразованные, лишённые политеса и не употреблявшие эвфемизмов, они научили меня главному правилу – не дешеви. Если надо нести бревно – вставай под комель, самую тяжёлую часть. Бери самый трудный и дальний маршрут. Бери самый большой и тяжёлый рюкзак. Не ломись за пайкой, не расталкивай других локтями.  И тогда, пройдёт какое-то время, ты и не заметишь: кто-то подставит плечо под комель, кто-то выхватит самый тяжёлый рюкзак и самый длинный маршрут кто-то заберёт себе. И расступится толпа, и ты первым возьмёшь свою пайку – и в армейской столовой, и в тюрьме, и на зоне. Ведь так всё и случилось! Всё сбылось до каждой мелочи!.. И ведь, что главное, они учили без назидания и менторского тона, а простым языком, где с шуткой, где и с матерком.

   Тогда я понял и крепко зарубил себе: горняк никогда не станет стирать носки начальству!

   Из дневника:

  «У костра принято было беззлобно подшучивать друг над другом. Чаще всего это делали горняки. Больше всех доставалось мне - как самому молодому и студенткам. Бичи – люди  находчивые, остоумные – куда там КВН! Правда, шутки грубоватые, солёные, перчёные, за что студентки смотрят на бичей с презрением. В ответ Саня Клунков называет их «кисейными барышнями».

    Достаётся и буровику Игорю Рыбину, герою историй, происшествий, которые после сезона становились известны всему управлению и дальше живут уже по законам легенд: обрастают несуществующими подробностями, новыми героями. За одну такую легенду нашей партии пришлось дорого заплатить  колхозу ближайшего от нас  села Гуля. Случилось это ещё до встречи Рыбина с медведем. С тайной завистью он смотрел на наших эвенков, которые, как в свой скотный двор, уходили в тайгу и редко возвращались с пустыми руками: надоевшая тушёнка щедро разбавлялась то сохатиной, то олениной, то изюбрятиной. И вот как-то у вечернего костра Рыбин заявляет, мол, добудет он для партии сокжоя. И смотрит на Ивана Дмитриевича: даст ли он ему выходной? Победаш говорит:

   - Давай! Ты и так уже метры выгнал, иначе норму повысят, а расценки снизят.  Добывай!

   И Рыбин стал готовиться к охоте. Великой охоте на сокжоя. Под таким названием она и вошла в исторические анналы Ненюгинской партии.

   Для начала он прокипятил свою и без того негнущуюся робу в  болотном багульнике – чтобы отбить запах бензина, металла, автола, после чего брезент приобрёл неизвестную закалку и стал гнуться со скрежетом железа. Затем целый вечер красил свой накомарник в отваре из неведомых трав и кореньев, чтобы он из светлого превратился в маскировочный …словом, такого цвета в природе не существует. И вот этот день настал. Рыбин обратился к эвенку Володе Максимову:

   - Слышь, Володя, дай оленя.

   - Зачем? Ты всё равно на нём не усидишь, потому что не умеешь, - обстоятельно объясняет ему оленевод.

   - Не-е, это не для меня. Это для добычи. Мясо надо на чём-то везти. Дай верхового.

   - Дать-то я дам, но смотри! Знаешь, сколько верховой стоит?

   - Да не бойся ты! Зато с мясом будем!

   Как в воду глядел!

   На охоту Игоря Рыбина провожала вся партия. Взял он и свою собачонку – помесь дворняжки, пуделя, мопса и левретки. Эта помесь носила грозное имя «Взять!» и большой голубой бант на шее. Долго ли, коротко ли шли охотники, но встретилась им небольшая сопочка. Решил Рыбин обойти её и посмотреть, что же там? Он привязал оленя за ногу к дереву, вложил пулю в ствол своей курковки и крадучись стал обходить сопку. И уже почти было обошёл, как впереди между стволами показался сокжой. Рыбин залёг и накрыл собой собачку – чтобы не вспугнула зверя. И потихоньку пополз к сокжою. Охотнику удалось подползти к сокжою метров на двадцать,  удивляло лишь и даже настораживало то, что олень время от времени поднимал голову, смотрел на Рыбина, но почему-то не убегал. «Надо же! – они тут совсем непуганные», - решил буровик и выстрелил. Олень упал. Игорь отпустил собачку Взять и крикнул:

   - Взять!

   Собачка вскочила на тушу поверженного сокжоя и пролаяла: «Мол, молодец, хозяин! Мы победили!»

   Когда же буровик подошёл ближе, то увидел верёвку… В одном он оказался прав, партия в тот день без мяса не осталась. Таких историй, в которых главным героем был Рыбин накопилось на целое житие.

   С медведем Рыбин встретился по дороге на свою буровую. Они стояли друг против друга, Игорь не мог двинуться с места – у него отнялись ноги. Эта встреча так поразила Рыбина, что с того дня он всюду ходил с заряженной своей курковкой. Даже на буровой она висела на сучке, курок был взведён. С двигателя буровик снял глушитель – чтобы отпугивать медведя, мотор ревел так, что его было слышно за несколько километров в лагере, а со своим помощником Женей приходилось разговаривать жестами…»

      Орэся Кац и Роман Лемешко - головная боль начальника партии Ивана Дмитриевича. Есть люди, которые плохо ориентируются в тайге. Но есть, которые никак не ориентируются, студенты из Львова принадлежали к этой редкой категории. В самый первый день, когда ещё лагерь устраивался и не было, прошу прощения,  сортиров, Роман отошёл от палаток метров на сто… Почти сутки его искала вся партия, даже Игорь Рыбин со своей собачкой. Больше эту пару начальник Победаш из лагеря не выпускал, они обрабатывали образцы, работали с бумагами.

   Радиоактивный фон в этих места повышен: двадцать микроренгент в час считается нормой. Моя задача – через двадцать метров, а это двадцать девять пар шагов, записывать на оранжевой карболитовой панели прибора показания, а на точке переносить их в пикетажку. Иногда встречались радиоактивные аномалии, которые можно было определить издалека: растительность мощная, трава высокая, сочная, ярко-зелёная. Возле таких пятен прибор начинал суматошно пищать, стрелка зашкакливала – приходилось переключаться на вторую шкалу, а то и на третью.

   До четырнадцатого июня все, кроме отряда Рычагова, находились в лагере. Черырнадцатого – выборы. Утром прилетит вертолёт, заберёт урну с бюллетенями. После этого начнётся настоящая работа: геологи разобьются на отряды и уйдут до осени в тайгу. Победаш договорился с председателем колхоза об аренде ещё трёх связок оленей по двенадцать штук, которые ждём со дня на день. В лагере останутся горняки, геолог для картировки шурфов и канав, радистка, повар, завхоз, Игорь Рыбин с помощником Женей, вездеходчик со своей атээлкой. А ещё я жду одноклассника Володю Гофмана, который по моему уговору тоже устроился рабочим в партию, но задержался в городе. Они появились в один день. Сначала в лагерь вошли три связки оленей с тремя проводниками – Володей Матишиным из Олёкмы, Лёней Максимовым и Сашей Андреевым из Гули. А к вечеру приземлился вертолёт с двумя геологами из Иркутска, запомнил фамилии – Лепешонок и Гладких. И с Володей Гофманом. Гофман вышел из вертолёта с рюкзаком, гитарой и в соломенной шляпе.

      Так близко оленей видел впервые. Животные выносливые, но умными я бы их не назвал. Под верховых выбирают самых сильных и спокойных. Рядовой олень берёт груза не больше тридцати килограммов – это два лома.   

    Проснулся часа в два ночи. Натянул на босу ногу сапоги, накинул телогрейку, выбрался из палатки. Лагерь спал. Где-то на той стороне ключа позвякивали боталами олени. Глухо бормотала вода в Кислом. За вертолётной площадкой сонно и счастливо стонала ночная птица. На ближнем увале недовольно рявкал гуран. Звуки тайги смешивались и тут же глушились мягкой чёрной тишиной: хотелось до рассвета вот так стоять и слушать… Стало зябко. Из палатки послышалась возня, шум и ругань:

   - У-у! Твари, что б вас!...

    - Ты на кого?

   - Мыши, - сонно ответил Леонид и, уже засыпая:

   - А ты какого чёрта не спишь…

   …Одно время Китай завалил всю страну свиной тушёнкой «Великая китайская стена». Кажется, банка вмещала 0,8 литра – самый оптимальный объём на три человека для чифира. Бичи аккуратно приплющивали края пустой банки, подбирали ручку – удобный корень или сучок (дерево не обжигает ладонь) и приматывали к банке, которую теперь удобно засунуть за ремень. Горняки называли их «богорками» или «чифирбаками».

    Как в школьные и послешкольные годы был влюблён в палатки, рюкзаки, походы, минералы, геологию, так  в восьмидесятые меня увлекли механизмы, двигатели, словом - железо. Я влюбился в эту работу – работу с металлом. Но первый интерес появился тогда, когда увидел  раскалённый добела металл, искры,  вдохнул запах окалины; когда на глазах  произошло чудо – твёрдый материал за несколько минут становился мягким и податливым.

   Для меня три полевых сезона во время летних школьных каникул в геологических партиях,  -  жизни среди геологов и бичей, жизни в замкнутых мужских коллективах, когда изо дня в день видишь одни и те же лица, когда ты каждый день обязан подтверждать своё право на место под солнцем, когда вчерашний день ничего не значит,  -  стали хорошей школой.

   Из дневника:

   «4.Июнь. 1970 год. Завтра первый маршрут с радиометром. Шаги считать я умею по прошлогодней партии. Иду с геологом Валентиной, говорят, она здорово ходит, никто не может за ней угнаться.»

   Из дневника:

   «5. Июнь. Ничего. Нормально ходит. Но не всякий выдержит. Мох в колено и выше. Идёшь, как по вате. Всюду следы сохатых.»

   Двенадцатого июня прошли досрочные выборы, вертолётчик загрузил «опечатанную урну», роль которой выполняла коробка из-под макаронов, а печать – синяя изолента, и угнал машину в следующую партию. Четырнадцатого мы не вышли по выкидным отрядам: неподалёку от лагеря сухая молния подожгла кустарник. Пожар тушили трое суток, тушили ночами, когда помогает роса. Сначала зажали огонь между двух речушек, а затем с помощью эвенков – они умели -  пустили встречный пал. Отряды по «выкидушкам», выкидным лагерям,  разошлись лишь девятнадцатого июня. У нас самый большой отряд, но и площадь, которую необходимо закрыть, самая большая. Победаш включил всё же львовян: Роман будет ходить с Ириной Николаевной, А Орэся – с Юрой Юдиным,  мы - с Иваном Дмитриевичем. Нам надо отработать участок на реке Платон, затем уйти на Гобзякид, потом – на Оригачи, потом – Хаимкан, Корсучи, Ковоху, Хаку… С нами оленевод Лёня Максимов со своими олешками. В семь утра мы завтракаем и уходим своими маршрутами. Победаш показывает Максимову точку на карте, где мы будем вечером. Лёня сворачивает лагерь, пакует вещи и образцы, которых день ото дня всё больше и больше, и ведёт свой маленький караван напрямую в назначенную точку. Там он разбивает лагерь, натягивает палатки, готовит ужин и поджидает нас. Назавтра всё повторяется. В других «выкидушках» работают по две пары.

   Когда впервые услышал местные эвенкийские географические названия, вспомнил Александра Грина с его несуществующими Лиссой, Капернаумом - сильнее забилось сердце: меня всегда волновали дальние страны, города, горы, реки, перевалы… Пытался представить, как они звучали тысячу лет назад. Наверно, очень похоже, разве ударения ставили иначе. Куду… Наалдын… Эльгакан… Борок… Амнуначи… Нюкжа… Ненюга… Суруги… Сенангра… Тунгир… Тунгирикан… Пуриляк… Гуля… Саклакан… Хотя появились и новые, русские: Ковали, Ванчик, Кислый, Тупик, Безымянный, Восточный.

   В семь утра повар Гена Кожевников бил ломиком по висящей рельсовой железяке, и сразу начинала ныть и плакать принесённая с вечера вода в вёдрах.

   Каждый человек в лагере – личность. Но был среди горняков один, который даже среди таёжных неординарных людей стоял наособицу. Звали его Клавдий. У Клавдия широкие плечи, волосы и борода - рыжие с красными огоньками. У Клавдия два высших образования, одно философское. Всё население Тунгиро-Олёкминского района знает Клавдия, как и Клавдий знаком с каждым жителем района, которых всего около тысячи. Если возникает трудность, если надо решить сложный вопрос, если очень нужны деньги, люди не идут в поселковый совет, не едут в райисполком, милицию – они добираются до Клавдия. На оленях, пешком, моторных лодках – Клавдий решит любой вопрос, Клавдий поможет. Летом Клавдий бьёт шурфы, на зиму заключает договор с «Охотсоюзом» и охотится в тех же местах.

   В двух километрах от лагеря работал буровик Игорь Рыбин, личность легендарная. Работал с Женей своим помощником. За годы совместной работы они стали даже похожи друг на друга: оба неповоротливы в своих негнучих робах из толстого брезента, из-под накомарника торчит клочок жесткой серо-чёрно-серебристой бороды, похожей на обрубленный и размочаленный кусок троса. Буровая Рыбина работает от двигателя мотопилы «Дружба». Игорь поставил площадку и навес  на сани, и через систему блоков и тросов эта буровая сама себя перетаскивает по тайге. Ему даже выдали удостоверение на рацпредложение и заплатили деньги, чем он очень гордится.

   Горняки Толик Рудой и Саня Клунков били шурфы по разным бортам ключа Кислого. Кто-то из них на глубине с метр наткнулся на колоду – гроб из двух половинок толстой лиственницы. Его всё равно надо было доставать, чтобы освободить фронт работ. Подняли колоду наверх, вскрыли – пусто. Прокопали ещё немного – наткнулись на вторую колоду. Подняли и вскрыли – скелет. Вокруг черепа узорная корона из тонкого серебра. На пальцах колечки, тёмные, почти чёрные – тоже из потемневшего серебра. Табакерка серебряная. Цепь с драконом. Сосуд, цепь с чёртом, ещё какие-то украшения, среди них танцующие серебряные человечки. Скелет, явно, женский. В изголовье глиняный сосуд, я его видел, но в руки не брал. В итоге мне достались серебряная шкатулка и серебряный перстень. Не от большого ума я ещё взял череп, замотал в кусок брезента, обвязал бечёвкой и таскал почти месяц по тайге. А с короной поступили так: из-за своего размера корона ни в один рюкзак не вошла, а мять такую красоту ни у кого рука не поднялась. Нам со следующего дня предстояло до конца сезона совершать однодневные маршруты, а во время  переходов каждая иголка тяжела. Горняков перебрасывали на новый участок по ручью Платон. Решили вернуться за короной в конце сезона.  Разумеется, ни о какой короне речи и быть не могло: если бы я заикнулся о ней, меня выбросили бы вместе с короной – каюры боялись за спины своих оленей и против каждого  перегруженного килограмма стояли насмерть.

   Но положенный месяц я так и не доработал. Случилось невероятное: опытный геолог Иван Дмитриевич Победаш заблудился. Разумеется, вместе со мной. Заблудился – не совсем точно. Скорее, ошибся. Когда мы сориентировались, определили своё место нахождения, то оказалось, что до лагеря топать ещё километров десять. Решено было ночевать. Мы даже не заблудились – мы задержались, не рассчитали время: встретилась жила кварца с редкими и необычными для геологии того района минералами. Иван Дмитриевич увлёкся и в азарте потерял голову.

   К тому времени я уже не раз ночевал в тайге, знал многие тонкости, как правильно устроить костёр, сделать лежанку – этой науке меня старательно учил отец. Но Иван Дмитриевич, хороший геолог, но плохой таёжник, поступил по-другому. Он велел натаскать сучьев, сухостоя, валежника. Место для большого костра, который жгли больше часа, выбрали в россыпи на камнях. Угли убрали на новое место, а на раскалённые камни натаскали берёзовые и лиственничные ветки. Поверх веток улеглись и мы. Снизу шло тепло, но тепло сырое, как в бане. Утром я почувствовал себя неважно. Однако мы всё же дошли до намеченной точки. И вот там я слёг окончательно, начался жар, температура. По рации Победаш вызвал санитарный рейс. Прилетел вертолёт МИ-1. Меня загрузили с личными вещами и отправили в больницу села Тупик. В партию я больше не вернулся. Диагноз – какое-то редкое воспаление легких.

   Деревянная больница в селе Тупик, внутри вся белая и нежно-голубая. В большой палате мы лежали вдвоём: работник зверофермы и я. Работника вскоре выписали. Я остался в одиночестве.

   В соседней палате лежала девчонка, кажется, была у неё какая-то травма. Каждый день к ней приходила мать, высокая суровая женщина с тёмным лицом – Вера Ивановна Кузнецова. Я отлежал с неделю, но никакого улучшения, температура не спадает. Скоро должны начаться занятия в школе, хотя для меня это уже не имеет значения: я решил зиму  поработать, а на следующий год поступать в геологоразведочный техникум.    Как-то слышу разговор в коридоре – врача и Кузнецовой. Кузнецова говорит врачу,  чтобы больница отдала ей мальчонку, то есть, меня и что больница меня не вылечит. Наверное, её хорошо знали в селе как знахарку. Меня отдали. Кузнецова поила очень горячим молоком на каких-то травах, через неделю я был здоров, и уже искал попутную машину в Могочу. Вёз в город гостинцы – шишки кедрового стланика. Шишки мелкие, крепкие, смолистые – как экзотика. Когда увозили вертолётом, забрал все личные вещи. Для черепа места в рюкзаке не нашлось, приторочил его, в куске брезента, поверх клапана. Горняки, которые относились ко мне как к «сыну полка», с собой дали пять рублей, банку тушёнки, банку сгущёнки и кованный из гусеничного пальца нож с рукояткой из берёзового капа. Нож я подарил Вере Ивановне Кузнецовой.

   На вокзале Могочи долго ждал поезда в Читу.  Плацкартный вагон, место в самом конце, у туалета. Со мной молодая семья, муж с женой и избалованный мальчишка, капризы по любому поводу. Решил угостить его шишками, полез в рюкзак, череп выскользнул из рук и, освобождаясь от брезента, покатился по проходу. До купе проводника он докатился, клацая страшной челюстью…

   В семидесятые годы сестра отца тётя Маруся Сизикова с детьми (дядя Кеша умер на станции Яблоновая в 1975 году) окончательно перебрались в Читу. Моя двоюродная сестра Надя поступила в медицинский институт. Как-то будучи у нас в гостях, увидела в моей комнате на этажерке череп – ужас для бабуси и всей семьи. Бабуся, заходя в комнату мелко и часто крестилась, и не смотрела на этажерку. К счастью для всех я отдал Наде череп как наглядное пособие. Благодаря близкому знакомству с предметом Надя сдала на «отлично» дисциплину «Нормальная анатомия». А затем череп перешёл следующему поколению студентов.

   А корона так и осталась в тайге. Прислонили к лиственнице и оставили. Предварительно похоронили останки человека в колоде. Умерший, скорее всего, принадлежал шаманскому роду. Но почему захоронение в земле? Эвенки умерших обматывали берестой, поднимали на деревья и крепили на ветвях.  Хотя некоторые племена взрослых хоронили в земле, а детей на деревьях. Считалось, что у ребёнка не хватит сил вознестись на верхний мир, если его закопать.

   Никто из нас больше не возвратился на то место. Через день горняков перебросили на новый объект по речке Платон.

     Серебряные шкатулка и перстень хранятся в ящике моего письменного стола. Шов, которым соединяются две пластинки перстенька, можно рассмотреть лишь через лупу – очень тонкая работа.

   Листаю страницы дневника, читаю названия речек, ручьёв, долин, плоскотин, большинство из которых на тунгусском языке. И волшебной музыкой звучат они для меня, с каждым названием что-то связано.

   …Ни с кем из эвенков я больше не встречался.

   С геологами после того сезона было много встреч и маршрутов.

                                      ЗОЛОТО

Опять в тайгу. Завьючены олени.

И сказаны прощальные слова.

Тропой звериной, выбитой, осенней,

Ушёл отряд за дальний перевал.

Кусты сомкнулись хлёстко, словно выстрел,

Встаёт с земли примятая трава,

И кажется, слышны ещё слова

Весёлого усатого радиста.

Ушёл отряд. Лишь ветер одичало

Шумнёт да и затихнет вдалеке,

Но окрик донесёт от перевала

На эвенкийском древнем языке.

   Отрабатывая участки, отряд всё дальше уходил от  Усуглей. К сентябрю мы отстояли от базы уже километрах в шестидесяти. Никакой грузовичок туда уже не мог добраться, основным и единственным транспортным средством стали олени, которыми руководил тунгус Семён. В пади Тумочикан старший геолог Иван Петрович Рычагов наткнулся на останки человека, на левой руке часы «Алмаз», стрелки остановились на час тридцать. Какого года? На вертолёте прилетела следователь – молодая красивая женщина в фирменном кителе тёмно-синего сукна и такой же юбке. У неё были стройные  ноги. Впрочем, после трёх месяцев в тайге все женщины кажутся красавицами. Юбка была слишком короткой, а комаров  слишком много… Спас её Иван Петрович. Он снял с себя энцефалитку, в которую, как в тубус, вошла следователь и обвязалась ремнём.

   На этой полянке следователь пробыла целый день, с маршрута сняли и двух рабочих – в помощь. Нашли яму в камнях, аккуратно переложенную нарубленными молодыми листвянками. Под ними расчленённое тело мужчины, которое хоть и пострадало от времени, но сохранилось – спасла вечная мерзлота. По часам и зубным коронкам опознали лесника из ближнего села Зюльзя, у которого остались шестеро детей. Три года назад он бесследно пропал в тайге в компании директора Нерчинского комбината, партийного деятеля из Читы и работника райисполкома, которые утверждали, что он вернулся домой днём раньше. Лесник увёл их в тайгу, где обещал показать плантацию золотого корня (родиолы розовой). Были организованы поиски, в которых самыми активными были эти трое. Поисковая группа даже ночевала на этой полянке. Ещё два года после эти трое приезжали, проверяли своё страшное захоронение. А затем утратили бдительность и успокоились. Зверьки сделали подкоп… Через несколько дней всех арестовали, был громкий суд. Как оказалось, кто-то из приезжих застрелил стельную сохатиху, а лесник стал невольным свидетелем и пригрозил судом.

   Года три-четыре назад в соседнем селе Иван-Озеро появилась продавщица Валя. Мы разговорились. Выяснилось, что она из Зюльзи. Вспомнил случай с лесником.

   - Конечно, помню! То есть, не сама, меня тогда ещё не было. Помню по рассказам, у нас все этот случай знают. А тех посадили.

     …По глухим ключам шлиховщик Ананьич учил меня мыть золото, работать лотком.  Ананьичу лет шестьдесят, у него серое лицо, какое бывает у людей, отсидевших в зоне большой срок. Он и не скрывает, что сидел, но не говорит, за что, где, сколько. Спрашивать не принято. Ананьич заваривает крепкий, почти чёрный чай, обмакивает в него кусочки сахара и отщипывает губами, при этом довольно щурится. Его лицо всё в ямках и бугорках, про таких говорят: шилом бритый. Руки у него в жилах – как у листа подорожника. У Ананьича чутьё на золото. Он выбирает место в борту ключа, берёт несколько лопат, бросает на лоток, погружает его в воду, делает несколько кругообразных движений – всё лёгкое сносит вода. Затем начинает промывать – на лотке обязательно останутся знаки. Возьми пробу в пяти метрах – золота не будет.

   - Я его чувствую.

   Он и меня учил «чувствовать» золото. Худо-бедно, чему-то я научился. Не скажу, что научился «чувствовать», но промывать научился прилично. Большой грех для промывальщика утаить золото или взять себе. Я такой грех совершил – не из корысти, а для своей коллекции минералов. Намыл за лето плоскую пробирку, были такие – плоские, заткнул ватным тампоном и поместил в шкаф, сделанный отцом для моей коллекции. Во время службы в армии сестрёнки захотели перед кем-то похвастать пробиркой, забрали её из шкафа, вынесли на веранду. Крутили, вертели, ахали, охали – пробирка выскользнула из пальцев и попала – надо же! – в широкую щель между половицами. Чтобы снять половицу, следовало разобрать веранду, а половица – разваленное повдоль бревно.  Не так давно дом разобрали китайские строители. На месте нашего дома и огорода оформили неплохой скверик. Разбирая веранду, снимая мощные половицы, кто-то из строителей нашёл плоскую пробирку…

   После того полевого сезона осталась привычка: в любом незнакомом месте набрать грунт в миску или тарелку и промыть. Иногда шлих желтит знаками.

   Работали в Улунтуйской партии студенты Львовского университета, направленные в Забайкалье на практику: Люба Хитряк, Лариса Цевух   и Василий Сличный.  Люба,  Лариса и моя будущая жена Наташа Хабарова были подругами, но в тот год Наташу направили на практику в Иркутскую область.

    В конце августа тунгус Семён неподалёку от лагеря подстрелил гурана. Пояснил так: «Надоела тушёнка». Я выпросил у него шкуру, в это время шкура у диких коз самая прочная и имеет красноватый отлив – их ещё зовут ягодницы. Шкуру выделал до состояния, чтобы можно было примитивно скорняжничать. Сшил себе сумку для бумаг и дневника. И кисет на два отделения: для махорки и бумаги. В то время в стране было два вида махорки: «Моршанская» - довольно слабенькая, и «Вергун», от которого глаза лезли на лоб. Шкура не пропускает влагу: под любым дождём, в любую сырую погоду махорка остаётся сухой и шуршит в пальцах. Чего не скажешь о папиросных и сигаретных пачках. Василий Сличный увидел этот кисет и попросил сшить для него такой же.

    - Для чего тебе?

   - Для пижонства. Есть у нас во Львове ресторан, называется «Пид левом», в центре города, самый дорогой. Вот вернусь с практики, получу расчёт, приду в ресторан, закажу столик, достану кисет, выложу на стол и медленно стану сворачивать самокрутку. И пусть все смотрят. И закурю «Вергун»…

   - Ты сначала научись курить «Вергун» и сворачивать самокрутки.

   - Курить я буду не в затяжку, а сворачивать научусь.

   Наш разговор слышала Лариса Цевух:

   - А меня возьмёшь в ресторан?

   - Обязательно! – пообещал Сличный.

   А ведь сдержал слово! Как потом рассказывала Лариса, когда Василий стал тщательно выпускать дым, в этом небольшом ресторанчике случились небольшие учения с ядерным взрывом. И запретить нельзя: имеет право!

    Через три года я был в этом крохотном ресторанчике, который поляки построили ещё в шестнадцатом веке на центральной площади Львова. Он находится глубоко под землёй, выложен диким камнем, разумеется, нет окон: да это была настоящая газовая камера для остальных посетителей! И всё пытался угадать тот столик…

    От того сезона осталась яркая картина, которую я и сейчас вижу отчётливо, словно это было только что. Закатное солнце прошивает высокие ковыли, отчего они становятся золотыми. Ковылей целое поле. И по этому полю, в ковылях, несётся кобылица, на ней – Лариса. У Ларисы распущены волосы, они развиваются за спиной параллельно земле. Всё золотое и почти полупрозрачное.  Партия – геологи, рабочие, практиканты, повариха, тунгус Семён стоят, молчат и с восторгом смотрят из-под руки на это летящее светлое чудо…

     Из дневника:

      «Две недели падал, ломаясь на ветру, нудный холодный дождь. Морзянка. Две недели висела над сопками мутная пелена. Молчала тайга и только дятел отрешённо сыпал дробью. На две недели остановились горные работы в Улунтуйской геологической партии. Сегодня утром мигнул лоскуток чистого неба и сразу застрекотали кузнечики. Горняки, наскоро поев, захватили давно оттянутые кайлы и ушли на канавы. Рабочие разбрелись: кто с ружьём по тайге, кто с удочкой потянулись к неширокой тенистой речке Улунтуй. Сушили отсыревшие спальники, шутили. Мы уходим на Итыкичи, потом – на Улыкекту…»

    Тысячелетия на этой земле звучали ничего не говорящие для русского уха названия, которые были полны смысла для местного населения. Потому что народы приходят и уходят, а названия остаются. Новые народы перенимают старые названия. Я пытаюсь представить, как же они звучали на эвенкийский  манер: Утата, Исуты, Итыкичи, Кайластая, Усугли, Ульдурга, Кучертай, Зюльзя, Кыкер, Дарасун, Букшары, Марихта, Кучертакан, Улыкекта, Тумоча, Тумочикан, Нерча, Талакан, Улунтуй… Хотя, как и везде, новая цивилизация прорастает в прежнюю не только технологиями, своей религией и культурой, но и названиями. Появились Большая Хайкина и Малая Хайкина, Оленск, Кужерная, Нижний Стан, Бойцовая, Сахаровка…

    А с Наташей мы встретились лишь через два года, когда я, демобилизованный оболтус, с комсомольской путёвкой в одном кармане и проездными документами до посёлка Угольный Магаданской области в другом, пошёл проводить друга детства Васю Долбиева до работы. На то время он устроился лаборантом в ЗабНИИ министерства геологии, филиал которого находился на втором этаже небольшого здания по Мостовой – 5. На первом этаже располагалась рабочая столовая – это возле бывшего «горбатого» моста через Читинку. Прощаемся у подъезда, я смотрю на часы: надо забрать дома вещи и успеть на вокзал к поезду «Москва – Владивосток». У Васьки и у меня слипаются глаза – мы проговорили всю ночь, время от времени Васька пытался уговорить меня устроиться в ЗабНИИ, мол, будем рядом, да и есть одно вакантное место лаборанта. Я мотаю головой и показываю ему комсомольскую путёвку…. Мы жмём руки, но Васька ладонь не отпускает и применяет запрещённый приём: мол, проводи до моего рабочего места, посмотришь, где я работаю, а там катись на все четыре стороны. Делать нечего, поднимаемся на второй этаж, Васька гордо показывает мне какой-то закуток. Ещё раз прощаемся. Ещё раз говорю, что не могу подвести хорошего человека, командира роты Лисовского Леонида Абрамовича. И тут открывается дверь напротив и я вижу девушку с льняными распущенными волосами сидящую за микроскопом. Из комнаты, на какое-то время, закрывая сидящую, выходит высокий и широкий человек. Васька бросается к нему:

   - Владимир Евстафьевич! Ну, объясните Вы ему!

   Но я уже не слушаю их, я смотрю на девушку.

   По причине врождённой глупости, как  писал я раньше, решения мною принимаются быстро, необдуманно, за что потом приходится долго расплачиваться.  Здесь же я обдумываю. Обдумываю непозволительно для меня долго - секунд пятнадцать. Затем говорю:

   - Я остаюсь. Устраиваюсь на работу. И женюсь.

   Ошалевший и счастливый Васька отпрашивается с работы, и мы едем в центр города, где на театральной площади по адресу улица Лермонтова – 2 находились руководство, отдел кадров, бухгалтерия: многочисленные филиалы ЗабНИИ, как семена диковинного растения,  раскиданы по всему городу. Как позже выяснилось, львовянки Наташа Хабарова, Лариса Цевух и Татьяна Пшеничная после окончания университета получили  распределение в далёкую Читу.

   Я искал золото по глухим распадкам в непроходимой тайге, промывая пробы, собирая золотинки по крупицам. А нашёл его на втором этаже на улице Мостовая, дом 5.  А Наташа тоже искала золото, под микроскопом рассматривая аншлифы, выискивая микроскопические его следы размером меньше микрона.

   На следующий год после полевого сезона мы сыграли свадьбу, тамадой на которой был тот самый Владимир Евстафьевич Тупяков, пытавшийся прикрыть собой мою будущую невесту. Ещё раз спасибо, Леонид Абрамович! А на комсомольской стройке обойдутся без меня. Тем более что через год мы оказались на Колыме с Натальей Алексеевной Вьюновой, но уже в составе экспедиции.

    Из дневника. Письмо однокласснику Володе Гофману. 22 июля 1971 год.

   «Здравствуй, Володя! Раньше не мог написать, не было времени. А теперь идут дожди, есть время, вот только не знаю, когда отправлю письмо. С почтой здесь хуже, чем в Ненюгинской партии. Там хоть раза два в месяц был вертолёт. Здесь – нет. Уходим в тайгу на лошадях, связь только по рации.

   Наша партия теперь называется Улунтуйская, хотя люди остались те же, кроме маршрутных рабочих, которых набрали из местных. По Ненюге и Тунгирикану остались два  отряда, добивать «хвосты» и закрывать планшет. Одним руководит Валя, другим – Вадим Куркотов. С ними осталась радистка Альбина и горняки Саня Клунков и Клавдий. С Саней произошла история – и смех, и грех. Он сделал Альбине предложение и позвал замуж. Альбина не согласилась. Тогда Саня решил утопиться. Спустился на ключ Кислый, а ты же помнишь: как в нём утопишься? Всюду по щиколотку. Саня побродил-побродил да и залёг в какую-то ямку. Вытащил его Клавдий, поднял за шкирку, посмотрел в глаза и сказал:

   - Иди побрейся.

   И вышвырнул на берег. Однако  потом, кто-то говорил, они всё же сошлись.

   Поваром у нас Вася Хромов, бывший старшина-сверхсрочник. На первом лагере, это ещё рядом с Усуглями, с ним случилась история. Через  лагерь проходила лесная дорога на деревенские покосы. Едут на покос местные мужики, едут верхами. Смотрят, в тени от продуктовой палатки лежит дикая коза. Они остановились. Коза вскочила, хотела убежать, но кто-то из покосчиков успел выстрелить. Пока, он шель-шевель, слазил с лошади, подбежал Вася Хромов и уже тащит козу к себе на кухню.

   - Э! Мужик, постой! Ты чо!

   - А это наша территория!

   Мужики даже обалдели от такой наглости. Хромов сообразил, что козу у него отнимут и говорит:

   - Да не, мужики, я пошутил. Ручная она, приручили, а вы… - и грустную рожу скорчил. Мужики повинились:

   - На ней же не написано, откуда мы знали…

   - Ладно, что теперь говорить. Давай освежуеми и пополам разделим.

   Так и поступили. Хотя мужики, чтобы загладить свою вину, готовы были всю отдать.

   Теперь напишу о тех, кого ты знаешь.

    Лёху Максимова нашли в тайге сидящим у лиственницы. С двумя пулевыми отверстиями в голове. Рядом – мелкокалиберная винтовка. Следственная группа отошла в сторонку и долго совещалась. И вынесла решение – самострел.

  Клавдий зиму отохотился в тех же местах от «Охотсоюза».  О сегодняшней судьбе Клавдия мне ничего неизвестно. Говорили, что видели его в Чаре.

      Рабочие Иван и Михаил Суслов после окончания сезона вернулись в село Тупик.

  Лёхе Гудкову дали два года, что-то натворил в Гуле. Скорее всего, по пьянке.

  Толик Рудой устроился в Чите на работу на спиртзавод.

   Где преклонил свою беспокойную голову Лёха Зеленов – не знаю.

   В партии из старых остались Иван Дмитриевич Победаш, Ирина Николаевна, Юра Юдин, Светлана Николаевна, горняки Александрыч и Толик, Иван Петрович Рычагов. Все наши передают тебе привет и все спрашивают, как же так я потерял друга?

   Иван Петрович также шутит со студентками, философствует и поёт старинные романсы. Поёт только утром и вечером, в маршруте не до романсов. Переезжаем часто, как и на Тунгирикане. Только там на оленях, здесь – на лошадях. Отряд в шесть человек. Всего шесть отрядов. Игорь Рыбин также забуривается, хохмит, хохмят и над ним, ждёт медведя и держит одностволку наготове.

   Поступил ли ты? Как наши? Кого увидишь, передавай привет и жми от меня руку. Всё. Пиши.»

  … Начала скатываться вниз рыба,  берёзовый лист засыпал бордовые ягоды брусники, первые заморозки заставляли укрываться в спальники с головой.  Приехал на своём верховом олене тунгус Семён. Привёз длинную узкую голубую бумажку - повестку в армию. За собой Семён привёл второго оленя – для меня. Как ни пытался взгромоздиться на спину, ничего не получалось: его шкура, словно под ней была ртуть, мигом прокручивалась и та часть, которая была на спине, оказывалась под животом. «Как это они умеют держаться?» Собрал рюкзак и рано утром вышел из лагеря. Семён ехал на своём верховом. За ним цугом шёл тот, который для меня. Он косил  тёмным, без дна глазом, в котором читалось: ну и дурак.  Ружьё 16 калибра оставил Ивану Дмитриевичу с тем, что по завершению работ вывезет его в город с остальным имуществом.

   … Город встретил горьковатым запахом вянущей тополиной листвы.  Для меня - верный признак новой жизни. Остановился перед недавно отстроенным семиэтажным зданием по Ленинградской – 15. Сюда переехала и разместилась редакция газеты «Забайкальский Рабочий» со всеми шестьюдесятью сотрудниками. Тот, в накомарнике, знал, что через семь лет я стану шестьдесят первым. На шестой этаж из здания управления железной дороги переехала и редакция  молодёжной газеты «Комсомолец Забайкалья», куда я нерешительно поднялся и оставил свои беспомощные вирши про геологов. Поднялся пешком, потому что ещё не умел пользоваться лифтом.

   О судьбе Василия Сличного мне ничего неизвестно.

   Лариса, Татьяна и Наташа получили не только распределение в Читу, но одну на троих комнату в общежитии по улице Недорезова.  Лариса вышла замуж и стала Малашиной, затем её следы затерялись на европейской части России. Татьяна Пшеничная уже много лет живёт в Италии, общаемся через Интернет. Люба Хитряк живёт во Львове. Мы с Натальей Алексеевной живём в забайкальской деревне Тасей. Когда я пишу эти строчки,  она работает за соседним столом за микроскопом. Хотя она и вышла на пенсию, к ней часто обращаются коллеги геологи.

   Год назад не стало Владимира Евстафьевича Тупякова, с которым мы отработали три полевых сезона – два в Балейском районе и один на Колыме на серебряном руднике Дукат. В тридцати восьми километрах от Дуката находится Омсучан, где в лагере для политических в 1951 году родилась Елена Стефанович, будущая гордость забайкальской поэзии. Но в 1976 году я ничего не знал о ней, даже фамилии такой не слышал, мы познакомимся лишь через год в квартире Геннадия Алексеевича Головатого.

   Жизнь в который раз сцепила мои годы рифмой.

    Владимира Евстафьевича в последние годы потянуло к письменному столу. Он написал несколько рассказов, которые я отредактировал и которые были напечатаны в газете «Земля».

    Этой осенью ушла от нас и Елена Викторовна Стефанович. В зале прощаний она лежала среди осенних цветов и была очень похожа на свою маму – Татьяну Алексеевну…

    Вадим Куркотов после очередного сезона остался на зимовку и сгорел вместе с напарником в вагончике. Следствие пришло к заключению: пожар возник из-за непотушенного окурка. Вадим действительно смолил, как паровоз, и разбрасывал окурки куда попало.

      Недавно ушёл Иван  Петрович Рычагов, он до последнего ходил на все мои творческие вечера, встречи, презентации. Остался золотоносный участок на реке Ненюга, открытый Рычаговым и названный в его честь Ивановским.

   С геологами после того сезона было много встреч и маршрутов.

   Одноклассник Володя Гофман закончил медицинский институт, работал главным врачом районной больницы в Забайкалье, в Акше. Сейчас живет в станице Старовеличковской Краснодарского

                                МЫ   ЖИЛИ   ПО   СОСЕДСТВУ…

Была тропа. От табора она

Водила нас на дальние участки,

Взбегала на пригорки и терраски,

Струилась по распадкам дотемна.

- Я протопчу дорогу напрямик! –

Я заявил геологам с бахвальством.

Но усмехнулся старый проводник:

- Сначала протопчи, потом уж хвастай.

Всё лето я тропу свою торил,

Упорно сапогами след печатал,

Но почему-то незаметным был

Мой краткий путь, как будто и не начат.

И я ушёл. Другой тропой ушёл,

Той самой – длинновёрстой и горбатой.

Ах, чёрт возьми! Как всё же хорошо

Идти по ней, удобной и примятой!

Я вспомнил мудрый взгляд проводника.

Нашарил пачку крепкого «Памира».

Блестела неширокая река,

Счастливая – свою тропу промыла.

Я шёл назад. Тяжёл был этот путь.

Хлестали ветки с посвистом, с оттяжкой

И высекали: «Парень, не забудь –

Чужое легче, а своё-то тяжко».

Я шёл назад. Мне не было пути

Идти отсюда, кроме как по тонкой,

Полузаметной,

Бледной

И незвонкой

Своей тропе.

Но – по своей идти!

   В нашем городе много памятников: с середины семнадцатого века на этом пятачке столько вязалось исторических узлов, столько сходилось и расходилось дорог!

   Есть «Памятник в честь солдат армии ДВР».

   «Памятник за власть Советов в Забайкалье».

   «Памятник Бекетову со товарищи» (Памятник русским землепроходцам).

   «Место расстрела членов Читинской организации РСДРП» (у подножия Титовской сопки).

  « Пограничникам Забайкалья».

«Цесаревич Николай Александрович Романов».

   «Генерал-губернатор Восточной Сибири Н. Н. Муравьёв-Амурский».

  «Памятник В. И. Ленину» (свыше 10).

   «Миг победы» (на мемориале «Боевая и трудовая слава забайкальцев»).

   «Шахтёрам-черновчанам, погибшим в годы Великой Отечественной войны».

   «Иностранным военнопленным Первой мировой войны» (Братская могила немецких, австрийских, венгерских солдат-военнопленных).

   «Участникам пешего перехода Ленинград – Хабаровск (Братская могила комсомольцев).

   «Памятник японским военнопленным Второй Мировой войны – участникам Второй Мировой войны.

   Напротив вокзала есть памятник Святому князю Александру Невскому, который, правда не был в Чите, потому что тогда ещё никакой Читы не было. Он больше года прожил в столице монгольской империи в Каракоруме, что по сибирским меркам – рукой подать.

   И лишь геологам, чьим трудом и утвердился наш горнорудный край,  до последнего года не было памятника. Но зато появилось сразу два!

   Идея памятника геологам Забайкалья принадлежит старейшему геологу И. Г. Рутштейну, высказанному им еще в 2018 году. В начале 2019 года была создана инициативная группа ветеранов-геологов под председательством В. С. Чечеткина и в составе пяти докторов ГМН С. М. Синицы, Г. А. Юргенсона, Ю. В. Павленко, В. С. Салихова, А. И. Трубачева и ветеранов  Забайкальской геологии Р. А. Баумштейна, В. М. Асоскова, И. О. Бизяева и В. Н. Павлыка. 

   По идее Владимира Николаевича   Павлыка  молодая читинская художница Елена Изместьева создала эскиз памятника. Сама скульптура создана в ООО «Лотос» (Улан-Удэ) скульптором  Цыжиповым Бальджир Ананьевичем. Открытие памятника состоялось 24 июня 2021 года. Памятник установлен в сквере по улице Анохина, напротив кафе, которое раньше называлось «Литературным».

   Второй памятник установлен в день Геолога 4 апреля, установлен у здания бывшего Читинского геологического управления. Забайкалье – колыбель геологической отрасли и горнорудной промышленности России наконец-то обрела памятники.

        Геологию, настоящую, классическую, с романтикой, палатками, кострами, маршрутами, профессиональными спорами на всю ночь, револьверами на боку и карабинами за спиной, оленями, лошадьми, переправами, планшетами, молотками на длинной ручке, скалами, горными осыпями и гольцами, ледниками, снегом среди лета - я застал в её последние годы.

    Теперь месторождения открывают в кабинете: по снимкам из космоса, на дисплее компьютера, под микроскопом и бинокуляром, в лабораториях.

   Во времена моей молодости в моде были военные, геологи и учёные, которые представляли собой закрытые сообщества, касты для избранных. Они выделялись даже внешне – имели форму. В поле геологи носили спецодежду, противоэнцефалитные костюмы, так называемые энцефалитки. Форму имели и военные, но к военным отношение было двойственное. Как правило, жили они или в военных городках, а если в городах, то в отдельных домах или целых кварталах. Отсвет великой победы, уже начинавший тускнеть, ещё лежал на их плечах. Главными причинами этого потускнения были время и… привилегии, высокие оклады, пайки. Словом, обычная человеческая зависть.

   Имели свою форму и учёные, но учёных мы видели лишь по телевизору и в кино – все сплошь в белых халатах. Но даже среди этих закрытых каст геологи стояли наособицу.

   В годы моей молодости упорно ходила байка о том, что непременно на пять взрослых членов советского общества находится один осведомитель, внештатный сотрудник КГБ, задачей которого было передавать сомнительные разговоры, выявлять неблагонадёжных, сообщать о настроениях в массах. Не берусь сказать, насколько эта ячея была мелкой, но то, что она была, верно. Пытались поговорить «по душам» и со мной, когда уже был написан «антисоветский» роман. Каким-то образом один из пяти экземпляров попал в органы, куда меня вызвали для задушевного разговора. Вежливый и ненастойчивый разговор длился с полчаса и ничем не закончился.

   А ещё ощущалась неявная психологическая нагрузка, которая создавала атмосферу общей подозрительности. Геологи полгода находились вдали от цивилизации со всеми её плюсами и минусами. Эти полгода в геологических отрядах не проводились партсобрания, обязательные для всех коллективов на всей территории Советского Союза. В-третьих, среди геологов не проводились по понедельникам политинформации, хотя такие агитнакачки проводились каждый понедельник во всех коллективах – на чабанских стоянках, среди врачей, в каждом взводе… Но было главное: среди многомиллионного населения страны геологам из очень немногих, разрешалось иметь своё мнение. И даже – страшно представить! - разрешалось иметь свою гипотезу. Почти невозможно, чтобы в советское время собственный взгляд на устройство мира могли иметь учителя, военные, строители, врачи, работяги… Такой роскошью обладали, пожалуй, лишь литераторы, пишущие в стол, учёные и геологи. Геолог так и вообще обязан был иметь собственную точку зрения, которую он излагал в ежегодном отчёте. Конечно, это не было собственным взглядом на социально-политическое устройство, но это было собственное мнение на происхождение и устройство материального мира. А это было уже что-то! Всё вместе вывело новую советскую породу независимого человека - у геологов даже походка была иная. И это чувствовали все. Чиновники не любили геологов, старались с ними не связываться. В среду геологов сложно было внедрить осведомителя.

   Геологи в Советском Союзе это не только профессия. Геологи – это ещё и каста, куда посторонним вход воспрещён: получают большие деньги, на полгода бесконтрольно предоставлены сами себе, говорят на непонятном

языке – какие-то горные свиты, мезозои, кембрии, дайки, разломы, контакты, интрузивы… Да ещё всё это овеяно флёром романтики с палатками, кострами, опасностью.

   Но геологи в Советском Союзе не только профессия и каста. Это ещё и порода – а вот это главное. По каким-то неуловимым признакам я часто мог узнать геолога. Теперь понимаю, в чём было их главное отличие от всего остального населения страны – в независимости, насколько она вообще была возможна в те годы: независимости в осанке, походке, разговоре, суждениях.

   Они действительно были особыми людьми, которых стеснял город. Геологи жили ожиданием полевого сезона с трудными маршрутами, опасными буднями, неизвестными местами, дикими зверями, обвалами, наводнениями, непогодами и многими другими обстоятельствами, экзотическими для постоянно живущих в городе, нестандартными ситуациями, выход из которых геолог должен найти сам и очень быстро. Опасность, как обязательная нагрузка к профессии, выработала у них ироническо-философское отношение к жизни.

   Постоянные и длинные маршруты с рюкзаком за плечами невольно вылепили сильное тело. Выручить товарища, подставить плечо, взять себе рюкзак потяжелее – это было в характере геолога.

   Партсобрания, как я уже говорил, в тайге не проводились. В геологических партиях в то время модно было иметь транзисторные приёмники «Спидола». Если в цивилизованном мире глушилки работали исправно и не позволяли слушать западные радиостанции, то в тайге вражеские голоса можно было слышать отчётливо. Геологи их слушали вовсе не потому, что были диссидентами, а всего лишь из любопытства. Поэтому геологи были шире информированы, их взгляд не был зашорен.

   Скорее всего, находились осведомители и среди геологов. Но, во-первых, в замкнутом коллективе такой человек высчитывался на счёт раз. А во-вторых, при всём желании сообщить свои наблюдения куратору из «конторы глубинного бурения» сделать это было невозможно физически: доступ к рации имел лишь начальник партии, да и разговоры были на громкой связи, их слушали все соседние партии, оленеводческие бригады, колхозы. До жилья порой было десятки, а то и сотни километров. Мой опыт жизни и

работы в замкнутых мужских коллективах с жёсткими правилами научили одному: скрыть собственную гнильцу в тех условиях невозможно! Помню

случай, когда в геологическом управлении на закрытии полевого сезона в зале с накрытыми праздничными столами, принародно назвали одного такого стукача. Самые молодые и горячие головы удалились с ним в туалет, где и натыкали головой в унитаз. И спустили воду – раньше чугунные крашенные  бачки крепились под потолком, откуда спускалась цепочка с бобышкой, надо было эту бобышку дёрнуть вниз. Так и стали с ним здороваться – руки не подавали, но дёргали вниз условную бобышку, то есть, «спускали воду».

   Через неделю он уволился.

   У меня создалось впечатление, что с годами, после безуспешных попыток приручить этот ершистый и непокорный народ, органы махнули на геологов рукой, оставили мысль внедриться и лишь внимательно наблюдали со стороны.

   Это были сильные личности – сама профессия выметала слабых в кабинеты на обслуживающие работы или вовсе из геологии. О многих из них ещё при жизни слагали легенды. Или анекдоты.

      Забайкалье и, пожалуй, Урал в те годы собрали цвет геологии: что ни фамилия, то статья в энциклопедии. За многими геологами, как за кометой остаётся светлый след, тянулся шлейф открытых месторождений. В нашем классе учились дети геологов – Вася Долбиев, Марина Хацкевич, Витя Белоцерковец, Лариса Смирнова, Таня Евсеева.  С Таней Евсеевой я даже дружил, случилось это в шестом классе, провожал её до дому, благо мы жили в одном дворе – Геологическом. Но продружили мы недолго, недели две. Она оказалась ябедой, я «бросил» её. В других классах – младших и старших – учились также, в основном, дети геологов. Недаром шефами нашей школы № 47 было Читинское геологическое управление, причём, шефами настоящими, а не на бумаге: школьники отдыхали (бесплатно) на базе отдыха на Арахлее, бесплатные обеды в школьной столовой, группы продлённого дня, поездки по историческим местам страны во время каникул (в осенние каникулы 1969 года ездил в село Шушенское, место ссылки В. И. Ленина), причём, нашим родителя это не стоило ни копейки.

   В квартале улиц Бутина – 1-ая Загородная (Нечаева) – Журавлёва – 2-ая Загородная (Кочеткова) проживали геологи, он так и назывался Геологический квартал, а в народе – «Быховеровка», по фамилии главного инженера управления Натана Ароновича Быховера. Навскидку назову некоторые фамилии геологов:  Морозов, Телешев, Хацкевич, Лебедев, Новожилов, Знаменский, Башмачников, Забалуев, Смеловский, Солпов, Лиханов, Корольков, Сальников, Барановский, Иванов…

   Дядя Ларисы Смирновой, будущий заместитель министра геологии СССР, Фёдор Мефодьевич Морозов получил Ленинскую премию за открытие и разведку Удоканского медного месторождения. С Лариской, самой красивой девчонкой в классе, мы даже сидели за одной партой, но в те годы такими глупостями мы голову не забивали, а думали о серьёзном: провели посередине парты черту и ревниво следили друг за другом, чтобы локоть не залез на чужую территорию. Я называл её Ларисочкина, она меня – Славочкин. Впрочем, мы до сих пор называем так друг друга. А в то время мы дружили, я даже дарил ей подарки, дарил самое дорогое, что было у меня – пули из коллекции, собранные на стрельбище. Хорошо помню, что пуль в коллекции было сорок семь штук: пистолетные, винтовочные, автоматные – все они отличались рисунком на «юбке» или насечкой, или формой носика. Вот парные, если случались такие, я и дарил Ларисочкиной. Пацан – он есть пацан! Нашёл что дарить! Хитрая Ларисочкина принимала подарки, а потом выменивала мои же пули у меня на мои же пули. Уже тогда возникла, но ещё не оформилась мысль, что мы существуем в каких-то разных логических парадигмах. Её предки по женской линии принадлежали известной в России фамилии промышленников и меценатов Мамонтовых. Супруга Фёдора Мефодьевича Нина Николаевна уже в зрелые годы написала и выпустила книгу о своей фамилии, в родственном отношении с которой находятся Морозовы, Смирновы, Мамонтовы – фамилии на русской земле слишком известные. Пишу эти строчки и смотрю на книгу в тёмно-зелёном переплёте, подаренную мне Ларисочкиной  «О жизни прожитой - с улыбкою грустной…», читаю надпись : «Славочкину. Это книга моей тётки!... 11 декабря 2014 год.»  Её отец, главный инженер Читинского геологического управления, занимался Уртуйским и Улунтуйским месторождениями плавикового шпата, Новоширокинским полиметаллическим месторождением, Удоканским, Чинейским, Катугинским месторождениями. Награждён орденами Октябрьской революции, Красной Звезды (во время Великой Отечественной Войны он был стрелок-радист.), медалями.

    Друзья моих родителей Гулин Василий Александрович и его жена Англичанина Лилия Николаевна получили правительственные награды за открытие Жирекенского месторождения молибдена. А муж нашего классного руководителя Надежды Васильевны Калуцкой – Геннадий Григорьевич Калуцкий – разведал это месторождение.

   Корольков Михаил Иванович получил орден Ленина и Ленинскую премию за разведку Удоканского месторождения. Мне нравилось бывать у него, подолгу рассматривать и перебирать образцы его коллекции, о которой могли лишь мечтать многие минералогические музеи мира. Жил он через два дома от нас на противоположной стороне улицы.  В последние годы сильно пил. Не могу понять, чем ему, пожилому человеку, был интересен четырнадцатилетний мальчишка. Однако всякий раз, расставаясь, настойчиво приглашал зайти и обязательно что-то дарил из своей коллекции. Его дом стоял на углу улиц Бутина и Кочеткова, чуть дальше от того места, где сейчас расположено кафе «Аура».

   В соседнем доме жила семья Лихановых – Дмитрия Александровича и его жены Тамары Андриановны  с  тремя сыновьями – Виктором, Олегом и Игорем. Олег на то время служил в армии, службу проходил в спортивной роте ЗабВО. Мы с Игорем ходили в секции по боксу во Дворец спорта, это напротив танка. Только к разным тренерам, он – к Михаилу Перфильевичу Клочихину, я – к Валерию Афанасьевичу Букатичу. Однако свою жизнь Игорь не связал с боксом, закончил медицинский институт, работал хирургом в Ленинской больнице, затем – главврачом в клинической, затем ушёл на общественно-политическую работу и до последних дней был председателем краевой думы. Игорь покинул этот мир в феврале 2021 года. А с Олегом однажды произошла интересная история. Командование отпустило его на новогодние праздники домой. Наутро все домашние

разбрелись. Олег остался дома один, глотал перламутровый вчерашний чай и печально смотрел на неубранный новогодний стол, где на тарелках за ночь скукожились тонкие ломтики сыра, а солёные огурцы подвяли и стали похожи на детские резиновые игрушки. Похмелиться нельзя – надо идти на службу. И тут в дом вваливаются три амбала.

   - Это мы хорошо зашли! Вот повезло! – рогочет один и говорит Олегу:

   - А ну-ка, мужик сообрази нам закусочку!

   Второй лезет в холодильник:

   - О! Да тут вина – залейся!

   Третий тычет в бок грустного Олега:

   - Хозяин, ты чо, не слышишь? Поторапливайся!

   …Скорую помощь и милицию Олег Лиханов, мастер спорта по боксу в тяжёлом весе, чемпион Вооружённых сил, второй призёр чемпионата СССР вызвал от соседа Михаила Ивановича Королькова, у которого был телефон. Однако милиция какое-то время оставалась без дела: врачам сначала надо было вывести трёх амбалов из глубочайшего нокаута, в который их ввёл Олег.

   С геологией свою жизнь связал лишь старший из братьев Лихановых – Виктор. От мощного геологоуправления осталась небольшая структура – «Читагеологоразведка», в которой Виктор Дмитриевич и проработал до пенсии. Партии, которые возглавлял Виктор, занимались съёмкой в среднем Забайкалье. Впрочем, он и сейчас продолжает трудиться по специальности.

   Павленко Юрий Васильевич, первооткрыватель и разведчик Брикачанского флюоритового месторождения, крупнейшего в России и первооткрыватель самого крупного в стране Шивыртуйского месторождения цеолитов. Жили Павленко на следующей улице, Третьей Загородной, позже её переименовали в улицу имени Матвеева. В свободное время Юрий Васильевич писал стихи. Однажды, не помню повод, по которому я оказался в квартире Павленко, супруга Юрия Васильевича Надежда Николаевна, с которой мы были знакомы по журналистской работе, попросила посмотреть его стихи, которые мне понравились. Пили чай с тортом, говорили о литературе и геологии – стихиях в моём сознании неразрывных. На прощание Юрий Васильевич вручил мне брезентовый мешок для технологических проб, доверху наполненный цеолитом. Этим цеолитом я безуспешно пичкал курей в деревне у родителей, добиваясь от них по два яйца в сутки. Приносить по два яйца куры отказались. А вот помидоры, под корни которых я подсыпал по щепотке цеолита, мелко-дисперсного грязно-жёлтого порошка, дали очень хороший урожай…

   Не каждому геологу выпадает счастье стать первооткрывателем месторождения. Но каждый начинал свою геологическую тропу с самых низов, с должности коллектора, лаборанта, рабочего. Юрия Васильевича Павленко, бывшего детдомовца, закончившего геолого-разведочный техникум, когда он,  молодой специалист, картировал канаву, чуть не засыпало в канаве землёй: бульдозерист решил, что канава откартирована, там никого нет и можно заваливать узкий ров, глубиной больше четырёх метров. Чудом не случилось трагедии.

   Кстати, малоизвестная страница книги под названием «Юрий Павленко». В 1976-1980 гг. - командировка в ГДР. В качестве главного консультанта СССР содействовал повышению эффективности геологоразведочных работ, выполнению правительственного задания ГДР по оценке прогнозных ресурсов страны на флюорит и барит. Разработана методика крупномасштабного прогнозирования, основные положения которой в 1979 г. представлены странам – членам СЭВ в качестве предложений немецкой стороны в рамках совместно разрабатываемой проблемы. Результаты прогнозной оценки ГДР по флюориту большого коллектива геологов ГДР отмечены высокими правительственными наградами. В ГДР открыл перспективное проявление плавикового шпата. На деньги, заработанные в неметчине Юрий Васильевич не стал покупать машину, в отличие от своих коллег, он приобрёл концертный баян. Кстати, первой покупкой  после свадьбы с Надеждой Николаевной, когда в голых стенах не было даже стульев, стало фортепиано…

   Шолкин Константин Дмитриевич, главный геолог управления, открыл Спасское, Октябрьское и Центральное полиметаллические месторождения, Козловское золоторудное, флюоритовое Усуглинское…

   Гринталь Эдуард Францевич, лауреат Ленинской премии за разведку Удоканского медного месторождения, орден Ленина – за оценку минерально-сырьевых ресурсов шельфовых зон СССР и мирового океана… Здесь требуется небольшое отступление. Эдуард Гринталь, красивый высокий блондин, писал геологические стихи для стенгазеты и «косил» под эстонца. В доме, где он жил, в перестроечные и кооперативные времена в помещении бывшего галантерейного магазина открыли кафе, куда я частенько заныривал выпить чашечку кофе, имевшего помойный вкус. Однако такая мелочь тогда не замечалась: начитавшись стихов Саломеи Нерис и Иманта Зиедониса, ощущая присутствие Эдуарда Гринталя, с чашечкой кофе за грязным столиком и сигаретой с  оттопыренным мизинцем, вдыхая запах дешёвых духов, пропитавших стены бывшего галантерейного магазина, я ощущал собственную причастность к великой западной культуре…

   Пивоваровы, Сахновы, Тулохоновы, Гребенниковы (Валентина Михайловна преподавала у нас географию), Литвинцевы, Писцовы, Томбасовы…

   С детьми этих легендарных личностей мы выросли в одном дворе, дружили, ссорились, дрались, играли в футбол и хоккей, учились пить вино, курить, подглядывать за девчонками, а потом и ухаживать за ними…

   Геологический двор был по правую руку от нашего дома. Старый двор – по левую. И там, и там жили одноклассники, друзья.

   После уроков иногда дрались с девчонками портфелями. Марина Хацкевич ходила в школу с большим тяжёлым портфелем тёмно-бордового цвета. Я как-то получил им по шее и сразу догадался, что носит она в нём образцы горных пород. Вот только непонятно – зачем?

   Её родители работали в геологических партиях в северных районах области. Клавдий Филиппович, начальник партии, двухметровый гигант с сорок шестым размером башмаков, добрейший и бесконфликтный человек находился в полном и безраздельном подчинении жены Клары Ефимовны, старшего геолога этой же партии, женщины энергичной и властной. Однажды она добилась приёма у командующего Забайкальским военным округом. Командующий, как джентльмен, встретил даму стоя. Клара Ефимовна с присущим ей напором прочла опешившему хозяину кабинета доходчивую лекцию о металлах, из которых делают танки, ракеты и другую технику для генерала. Подчеркнула, что она, Клара Ефимовна, лично ищет руду для этих самых металлов. Затем она кратко обрисовала трудные условия поиска этой руды: всё на себе, на своих плечах, при этом повела плечами, и закончила тем, что для её геологической партии требуется сущий

пустяк – военный бронетранспортёр, на котором она найдёт еще больше руды, а это значит, станет ещё больше бронетранспортёров, которых и так у генерала до чёрта, и если один он выделит для геологов, то никто и не заметит. И обворожительно улыбнулась. Генерал был не просто генералом, он был командующим, а это значит, что он обладал тактическим и стратегическим мышлением, что помогло за секунду принять единственно верное решение – выделить для геологической партии военную технику, предварительно сняв вооружение. Генерал тут же сделал распоряжение, лично проводил посетительницу до массивных дубовых дверей,  плотно прикрыл эти двери, промокнул вспотевший лоб и навсегда расстался с Кларой Ефимовной.

   Клавдий Филиппович не был генералом, не был командующим, не обладал тактическим и стратегическим мышлением, не мог налево и направо дарить военную технику, а поэтому не мог так легко выпроводить за дверь Клару Ефимовну, о чём, кажется, нисколько не сожалел.

   Той же весной в Олошкинской геологической партии, единственной в стране, появился военный бронетранспортёр, а местные бичи, прошедшие огонь, воду, зоны и тюрьмы, не боявшиеся ни чёрта, ни дьявола, при встрече шутливо отдавали железной Кларе честь.

    После заезда партии к месту работы и установки лагеря, а свои палатки горняки, как правило, ставили чуть в стороне, начальник партии по неписанным законам давал горнякам три дня – на открытие сезона. Они заранее запасались водкой или спиртом, чаще спиртом. Горняки перед гульбой приносили в палатку начальника ружья, топоры и ножи, заключалось устное соглашение: во время гульбы горняки не показываются в основном лагере, но и геологи не вмешиваются в жизнь горняков. В этот ответственный период среди горняков случались драки, но дрались на кулаках, оружия не было, смертоубийства случались очень редко. В самом крайнем и опасном случае разъярённая Клара Ефимовна влетала в лагерь бичей и разбрасывала их в разные стороны. Поднять руку или обидеть словом Клару Ефимовну никому и в голову не приходило. Люди, познавшие изнанку жизни, уважали силу и справедливость. Но и Клара стояла за них горой, писала по инстанциям письма, брала на поруки и вытаскивала свой беспокойный народ из отделений милиции после окончания сезона…    Через трое суток с утра в любом состоянии горняки выходили на работу и начинали разметку канав и шурфов. Этим первый день и заканчивался. Пили чифир – невозможно крепкую заварку, от которой сводило челюсти и сердце едва не выскакивало из груди, курили, снова чифирили и снова курили. Настоящая работа начиналась на второй день. Горняки зарезали шурфы и канавы, в которых пропадали от темна до темна. Эта адская работа на износ продолжалась до глубокой осени, до закрытия сезона, когда снова собирали ружья, топоры и ножи и на трое суток всё это добро уносили в палатку начальника.

   Клара Ефимовна управляла крепкой рукой не только в семье, но и всеми делами геологической партии. Единственное, что ей так и не удалось, это отучить мужа от тесной дружбы с Бахусом. Во время отъезда жены Клавдий Филиппович общался не только с Бахусом, но и Вакхом – общение это переходило в вакханалию. Однажды в партию нагрянули трое проверяющих из областных кабинетов -  Шпильман, Мильман, Рабинович (фамилии немного изменены). Жена находилась в отъезде. Клавдий Филиппович на бронетранспортёре смотался за восемьдесят километров до ближайшей деревни – без дороги, по тайге и привёз флягу браги. В молочную флягу вмещалось тридцать восемь литров... Увлечённые проверкой фляги проверяющие и начальник партии даже не услышали грохота приземлившегося вертолёта, который никто не встретил. Заподозрив неладное, Клара Ефимовна фурией влетела в барак… На столе посередине барака стояла фляга с брагой. Вокруг стола, раздетые по пояс ходили люди, махали воображаемыми шашками и пели казацкую песню: «Казаки! Казаки! Шпильман, Мильман, Рабинович – тоже казаки! Казаки! Казаки! Шпильман, Мильман и Хацкевич – тоже казаки!...» Вокруг фляги стояли и лежали кружки – каждый был сам себе виночерпий…

   Разъярённая Клара Ефимовна сообщила начальству. Были присланы другие проверяющие, уже с другими фамилиями – Синчугов, Васильев и кто-то ещё, которых впечатлила не только поездка за восемьдесят километров на бронетранспортёре за флягой браги, но и песня. В основном, песня. На два месяца Хацкевича понизили в должности – перевели в старшие геологи.        Начальником партии стала Клара Ефимовна. Что никак не сказалось не только на работе партии, но и на ежеутренних визитах Клавдия Филипповича в радиорубку. Вот в этой-то радиорубке и крылась загадка, так и оставшаяся неразгаданной для Клары Ефимовны, видевшей на три метра вглубь. Как мог её муж, от которого она не отходила ни на шаг, к обеду напиваться? Хотя вся партия знала этот секрет полишинеля, но начальника, которого обожала, не выдала. Секрет, как всегда, был прост и гениален. В назначенный час начальник партии обязан был выходить по рации на связь с базой. Радиорубка находилась в совмещённом продовольственном и вещевом складе. По обеим сторонам комнаты от пола до потолка были расположены стеллажи с ящиками и коробками, оставался лишь узкий проход посередине для одного человека. Рация находилась в торце прохода, требовалось преодолеть несколько метров узкого тоннеля. Впереди, по заведённому порядку, шёл радист, за ним внимательная Клара Ефимовна, замыкал процессию хмурый Клавдий Филиппович. Но была одна хитрость: справа от прохода тайно от старшего геолога освободили пространство, узкую нишу, где мог уместиться один человек. Чтобы скрыть это потайное место, все стеллажи слева и справа задрапировали материей. Вот в этой-то нише и прятался человек, самый ловкий и стройный, с двумя стаканами, полными водкой. Очень важно было точно, до доли секунды рассчитать каждое движение: как только начальник партии оказывался напротив секретного места, из складок материи возникала рука со стаканом водки. Хацкевич, не сбиваясь с шага, принимал стакан, вливал в себя – именно вливал, делал следующий шаг и не глядя возвращал пустой стакан в другую руку, также возникающую из ниоткуда. Затем он проводил сеанс связи, выключал рацию и далее всё происходило в обратном порядке… До своей палатки Хацкевичи доходили: Клавдий Филиппович – весёлый, мурлыкающий песню про геолога, который и солнцу, и ветру, и чёрту брат и растерянная Клара Ефимовна…

    Давно покинули этот мир Клавдий Филиппович и Клара Ефимовна Хацкевичи, ушли к своим любимым минералам, сами стали минералами, частью мира, который они так внимательно изучали в длинных изнурительных маршрутах. Не стало Олошкинской геологической партии, как не стало и самого геологического управления. Осталась низенькая металлическая ограда напротив тёмных гранитных ступеней массивного здания, в которое вселились разные фирмы и фирмочки.

   Одноклассница Марина Хацкевич вышла замуж и уехала в Нижний Новгород. Её муж  Арсланбек пунктуально на каждый праздник обзванивает всех наших одноклассников. Вслед за Мариной в Нижний перебралась младшая сестра Соня.

   Генерал, командующий Забайкальским военным округом, подаривший геологам бронетранспортёр, тоже ушёл в иной мир, к своим боевым товарищам. В городе остался проспект, названный в его честь.

   Бронетранспортёр честно отслужил положенный ему срок. Затем ещё один. И так пять раз. Он отработал пятикратный запас прочности, по ГОСТу заложенный в него Советским Союзом. Затем его списали, передали селу  Гуля, отремонтировали и он ещё долго, уже «пенсионером» трудился на лёгких работах.

                                          ЗАКОЛКА

Глубокая дума воды

Осенней замедленной Чары.

Возьму на дорогу еды

И – в лодку.

И утром отчалю.

К мотору рванётся рука,

Бензиновым пыхнет угаром.

Рука моя нынче легка,

И сам я сегодня в угаре.

Рвануться б!

Умчаться за мыс,

От встречного ветра зардеться…

Глухая тревожная мысль

Заставит меня оглядеться.

Увижу: янтарный листок

В тягучую воду влипает.

Берёза горит,

Догорает.

Сегодня я слишком жесток!

Спокойные ветки ольшин

В воде отражаясь, алеют.

О вёслах – тяжёлых, больших –

Впервые я пожалею.

   Полевой сезон 1982 года. Верхне-Каларская поисково-съёмочная партия

Игоря Александровича Томбасова. Мы работаем в отрогах Удокана. Отряд из двух человек – Александра Леснянского, молодого специалиста, выпускника Днепропетровского горного института и меня, маршрутного рабочего – забросили вертолётом за сотню километров от основного лагеря. Вертолёт даже не сел, а завис над болотистой марью. Мы сбросили спальники, палатку, продукты, рюкзаки, инструменты и с оружием спрыгнули на кочки, покрытые сфагнумом. Пилот Саша Середа кивнул и улыбнулся. Вертолёт чуть поднялся, завис, набычился и, набирая высоту, скрылся за деревьями.

   Мы остались одни. После грохота вертолёта тишина звенела. Надо было перенести вещи под защиту небольшой сопочки с редкими лиственницами. Определили место для лагеря. Александр включил приёмник «Спидолу» и стал настраивать рацию – в первую очередь необходимо связаться с базой. Я стал переносить вещи. Приёмник на полную  громкость орал «Увезу тебя я в тундру…» Вижу, как из ольшаника выходит сокжой, дикий олень, идёт к уже перенесённым вещам, обнюхивает их, нюхает орущую «Спидолу» и не спеша удаляется: думаю, его привлекли чужеродные звуки, впрочем, там пели про тундру и оленей. Александр не видит оленя – он сидит на корточках спиной к сокжою и возится с рацией.

   Дикий край! Животные не знают человека. И то сказать – на сотни километров ни души! До базового лагеря два дня пути.

   Начались маршруты. В полевой сезон у геологов нет выходных – выходные  выписывает погода. Заненастит – геологи отдыхают, камералят.

   Будни геологов – это тяжёлые рюкзаки, сапоги, длинные маршруты, обеды из консервов, карабин, который за день оттягивает плечо, пауты днём, комары и мошка вечером, гольцы, камнепады, звери и другие прелести романтики. Иногда маршрут выстраивался таким образом, что надо было подняться на голец южным склоном, спуститься северным, затем подняться восточным и спуститься западным. Склоны крутые, каменистые, они стоят перед тобой стеной. На высоте в полкилометра входишь в облака и энцефалитка становится мокрой… С высоты в два километра, вид как из иллюминатора самолёта – бесконечное облачное море. И под ногами снег, утрамбованный ветром и солнцем до глетчера.

   С тем миром, где ходят в театр и носят цивильные костюмы связывает лишь «Спидола». А рация связывает с базовым лагерем, таким же геологическим миром, только народу там побольше – шестнадцать человек.

И вот как-то в маршруте вышли мы на безымянное маленькое круглое озеро. К самому берегу подступает тайга, а с севера скалы забрели прямо в воду. Красиво как в сказке!

    Мы знали, что двумя годами ранее в этих местах работала ленинградская геологическая партия. Когда обходили озеро, наткнулись на место, где располагался их лагерь: колышки от палаток, кострище, обложенное диким камнем, стол из самодельных досок, лавки из ошкуренных жердей. Можно передохнуть. Мы сняли рюкзаки и присели к столу.

   Столешница была слегка присыпана хвоей и берёзовыми листьями. И вдруг – как удар молнии! – мы увидели круглое зеркальце и женскую заколку.

   Это было невероятно!

   Это было невозможно!

   Проще было поверить в появление инопланетянина, чем представить, что вот здесь, в нашем грубом мире, мире портянок, пропотевшей робы и тяжёлого мужского труда когда-то была женщина. Вот здесь она сидела, смотрелась в зеркало, расчёсывала волосы, открывала губную помаду, что-то кому-то говорила, смеялась, сердилась… Думаю, Александр испытал такое же потрясение.

   Это чувство, это потрясение мне знакомо. Впервые я испытал его, когда написал по-настоящему хорошее стихотворение. Я гладил бумагу пальцами, даже понюхал и всё никак не мог поверить, что это сделал я. Потому что это невозможно!

   Во второй раз я испытал его, когда родилась дочь Наталка, и я взял её на руки. Это надо же! – из ничего. Ничего не было и раз, и – человек! Вот чудо так чудо! И вот теперь зеркальце и заколка. От дождя и снега, мороза и жары амальгама почти вся смылась, осталась круглая стекляшка в розовой пластмассовой оправе.

   Александр ладонью смёл со столешницы хвою и пожухлые листья. Мы вернули зеркальце и заколку на прежнее место. Пусть кто-нибудь, охотник или геолог, увидит их. И если сердце его не заросло шерстью, испытает такое же благотворное потрясение.

   После этого дня было много приключений. Я не стану рассказывать, как всю ночь с тринадцатого на четырнадцатое июня мы брели до лагеря по снегу в колено. А снег всё валил и валил. А когда под утро добрались до места, нашли полную разруху: растяжки палатки не выдержали тяжести и весь лагерь оказался  погребён под метровым слоем сырого снега. Не стану рассказывать про рацию, которую забыли выключить, сели батареи и мы остались без связи. Не стану рассказывать, как мы остались без продуктов, как мне пришлось добыть дикого оленя и почти сутки таскать мясо до лагеря. Не стану рассказывать, как Александр застудил в снегу ноги и как я окончательно чуть было не покалечил молодого специалиста: вылезшие из-под снега ургульки я настоял на водке и сделал компресс… Не стану рассказывать, потому что это никакие не приключения, это обычная экспедиционная жизнь, потому что такое встречается каждый полевой сезон. А вот заколка и зеркальце – это настоящее потрясение!

   Александр Леснянский ещё какое-то время продолжал работать в геологии. Затем они с женой Надеждой открыли художественный салон – сначала на МЖК, а потом – с помощью Губернатора области Равиля Фаритовича Гениатулина - в центре города. Художественный салон Александра Леснянского один из лучших по эту сторону Урала. Александр путешествует по всему миру, выпускает великолепные фотоальбомы. Иногда я снимаю их с полки, рассматриваю удивительные фотографии. Особенно волнуют снимки северных гор – Кодара и Удокана. Часто на них встречаются безымянные озёра. Среди них где-то и наше, со столешницей и зеркальцем. Где-то там осталась моя молодость…

                                               БАНКА  ТУШЁНКИ

Возвращаюсь.

Глубокая осень.

Сколько было прощаний и встреч!

Отчего ж не могу папиросу

В непонятном волненье разжечь?

Оттого и ломаются спички,

Словно льдинки – одна за одной,

Что тревожно, хотя и привычно

Возвращаться уставшим домой.

Дома встретят.

Поймут.

Отогреют

Душу, что огрубела в пути.

И без этого было б труднее

От кочевья к кочевью идти.

      Ещё недавно здесь стояли палатки, лагерь был заполнен людьми, по вечерам собирались у костра, спорили, смеялись. Сурово и первобытно пахло махоркой, приятно-забористо – «беломором» Урицкого, нереально-далёкой цивилизацией – сигаретами с фильтром. Каждое утро горняки с оттянутыми кайлами уходили в гольцы к своим канавам и шурфам.  Маршрутные пары также утягивались в распадки.

   С неделю назад в гольцах выпал первый снег. Кое-где он лёг на снежники, глетчер – прошлогодний спрессованный снег. Все маршруты на высоте закончились. Геологи добивали последние площади по долинам. За два дня вертолёт вывез имущество, образцы.   Геологи - Томбасов, Юра Семёнов, Галина  Богач, одноклассник Виктор Белоцерковец, геоморфолог Владимир Кислицын, Владимир Ушаков, Тамара  Меньшикова,  техники, рабочие закончили полевой сезон и два дня назад улетели вертолётом на базу. В лагере остались мастер горных работ Василий Иванович, техник-геолог Саша Найданов, взрывник Толик Шарков, который тоже бьёт канавы,  и четверо горняков – Николай с длинными ногами, Анатолий Фёдорович Фитин, мой друг Женька Алексеев, которого я всю весну в письмах сманивал поехать в поле.  Женька из Сретенска, он пишет стихи, рассказы, пьесы. Аргумент, который убедил его поехать, был север, который он никогда не видел и может не увидеть, и новые впечатления. И, конечно, заработок: за три месяца выйдет больше его годового. Женька в тайге впервые, поэтому он взял с собой вилку – единственный в партии. Применения вилке не нашлось. За эту вилку вначале над ним посмеивались, больше всех – сам Женька, потом решили, что он свой парень.

   И я, который помимо канав ещё и занимаюсь взрывными работами.     Кстати, взрывному  делу,  проходке  канав  и  шурфов  и  многим  разным  премудростям  геологической  и  таёжной  жизни  учили  меня  в  том  числе   мастер горных работ Василий Иванович и горняк  Фитин.  Фитин – личность легендарная. Есть у него  одна  странность,  один  пунктик,  что  ли.  Об  этой  странности  знала  вся  Верхне-Каларская  геологическая  партия,  и  все  над  горняком   добродушно  посмеивались.

    После  обеда  в  тайге,  который  традиционно  состоял  из  банки  тушёнки,  сгущёнки  и  ещё  чего-нибудь   из  консервов,    горняк  Фитин  все  пустые  банки  обжигал  в  костре,  а  затем  прикапывал под  какой-нибудь  выворотень   или  камень.  Если  же  обходились  без  костра,  всухомятку,  горняк  Фитин  всё  равно  собирал  банки,  прикрывал  их  крышками  и  тщательно  где-нибудь  прятал.

    - Анатолий  Фёдорович,  зачем  это?

    -  Молодой ты,   глупый,  не  понимаешь  -  зараза  там,  микробы  разные.  Насекомые по  всему  миру  отсюда  заразу  разнесут…

     По  убеждению  горняка  Фитина  все  беды,  неполадки,  неувязки,  болезни,  войны,  природные  катаклизмы  и прочие  напасти  на  планете  происходили  именно  по  этой  причине  -  по  причине  открытых  консервных  банок.

     Как  астроном  уверен,  что  Земля  вращается  вокруг  Солнца,  так  и  Анатолий  Фёдорович   свято  верил  в свою  теорию.  Затонул  теплоход  «Нахимов»,  случилась  трагедия  с  подводной  лодкой  «Комсомолец»,  развязали  США  программу  «звёздных  войн»,  произошло  землетрясение  в  Спитаке  -  горняк  Фитин  выстраивал  логическую цепочку  от  консервной  банки.  Логика  была  железной,  доказательства  убийственны,  звенья цепочки  смыкались  так  плотно,  что  не  оставляли  просвета  для возражений. 

    Эта  странность  стала  притчей  во  языцех  и  поводом  для  насмешек  за  глаза.  Признаюсь,  я  тоже  про  себя  посмеивался   над  фитинской  теорией.  Тогда.  А  теперь  мне  уже  не  смешно. Потому  что  с  тех  пор  прошло  много  лет,  которые я  постарался  прожить  внимательно.  И  которые  убедили меня  в  правоте  рабочего  человека,  горняка  Фитина.

    Всё  в  этом  мире  -  видимом  и  невидимом  -  связано  непонятным  образом.  Как  грибница  под  ногами  всё  пронизано   невидимыми  нитями  следственно-причинных  связей,  которых  триллионы  и  триллиарды  и  которых  нам  никогда  не узнать.

    Книга,  стихотворный  сборник  -  талантливый  или  бездарный,  выпущенный  в  свет,  незаметно,  но  неотвратимо  меняет  общий  миропорядок.  В  ту  или  другую  сторону.  Как  меняет  его  спетая  песня,  музыка,  телепередача,  высказанные  и  невысказанные  мысли  и  другие  результаты  физической  и  духовной  деятельности.  Эти  изменения  нельзя  измерить  на  весах,  но  эти  изменения  чувствуют  все.  Постепенно  они  накапливаются,  проходят  невозвратную  точку  и  выстраивают  новое  мировоззрение  с  новыми  моральными  ценностями.  Они  меняют  общество.

    Большинство  людей  об  этом  догадываются,  но  всячески    отрекаются  от  этой  мысли.  Если принять  её,  значит,  взять  на  себя  ответственность  за  все  происходящее.  И  это  так.

     Простите  за  насмешки,  Анатолий  Фёдорович.  Молодой  был,  глупый.                                   

   … Мы экономим продукты. Так во время последнего сеанса связи велел начальник нашей Верхне-Каларской геологической партии Игорь Александрович Томбасов. Из продуктов у нас остались: ящик курева, в котором свалены вперемешку папиросы «Беломорканал» производства фабрики Урицкого, папиросы «Север», сигареты «Прима»; ящик  грузинского байхового чая номер 36; банка говяжьей тушёнки, обильно смазанная солидолом; с килограмм горьких ржаво-бурых сухарей. Всё!

   Вчера вертолётом доставили тонну взрывчатки, несколько бухт шнура – детонирующего и огневого, в народе его ещё называю бикфордовым. И – в нарушение всех норм безопасности – коробку детонаторов. А ещё почту. Вертолётчик, неунывающий парень, которого знал весь Север, сказал, чтобы следующим рейсом встречали продукты. Нет бы наоборот – сначала продукты!

    Вертолёт не прилетел – закончился световой день.

    На утреннем сеансе связи сказали, что вертолёта не будет, вертолёт уйдет в вершину Челолека, где выпал снег и замерзают геологи.

   На следующий день вертолёт улетел на дальнюю оленеводческую стоянку – пастух сломал ногу. А второй вертолёт выработал ресурс и возвращается в Улан-Удэ на плановый ремонт. Сказали ждать. А ещё велели перенести взрывчатку поближе к объектам. И экономить продукты.

    Весь день мы перетаскивали взрывчатку и бухты поближе к гольцам, где у нас зарезаны шурфы и канавы. Ящик аммонита в патронах весит тридцать два килограмма. За день переместили груз на полкилометра, решили, что пока  достаточно.

   Ночью первого сентября повалил снег.

   Мы грызли сухари, пили крепкий чай, курили и посматривали на банку тушёнки. Василий Иванович заметил взгляды, завернул банку в тряпицу и поставил на видное место у окна.

   Через трое суток снег прекратился. Небо очень постаралось – снега навалило больше метра. Ясно, что в низинах, долинах он растает, но на перевалах и в гольцах, где мы ведём горные работы, он останется до весны. А ещё ясно, что все работы в этом году закончены, о чём и сообщил Найданов начальнику партии Томбасову.  Томбасов ничего не ответил, видно, ему надо было посовещаться с вышестоящим начальством. Во время вечерней связи Игорь Александрович велел подготовить аммонит, детонаторы, бухты к взрыву. Обозначить вертолётную площадку, собрать личные вещи и ждать вертолёта. Полевой сезон 1982 года заканчивался.

   Остался один сухарь и эта завёрнутая в тряпку банка тушёнки.

   Дорогу до взрывчатки пробивали два дня. Один вминается в белую мягкую преграду, делает десять шагов и влипает в боковую стену. Второй, идущий за ним, становится первым. На второй день к обеду уткнулись в ящики, они были заштабелированы у сухой лиственницы – отличный ориентир. Обмотали всё это хозяйство детонирующим шнуром, шнур размотали до самого зимовья, возле которого присоединили детонатор и огневой шнур. Взрывать не стали – ждали команды.

   Пробили тропу до вертолётной площадки, обозначили её жердями с цветными тряпками.

   Вся дичь, даже птицы, предчувствуя непогоду, куда-то ушли, скрылись, исчезли: тайга стояла тихая и мёртвая. Пили крепкий чай – заварки много.

   У Николая длинные ноги, он их выбрасывает в произвольном порядке, словно они на гнутких шарнирах, вперёд, вправо, влево, словом, полная разбалансировка.  Как только он не падает?

Николай лежит на нарах и острит:

   - Сэры и сэрухи!

   Мы не отвечаем.

   - Хотите, научу правильно чай заваривать?

   Всё молчат. Николай продолжает:

   - Это просто. Берёшь в рот щепотку заварки, заливаешь кипятком и – быстро рожу под подушку на три минуты.

   Нам  не смешно. Николай не унывает:

   - К чёрту тоску! Иду на кладбище веселиться!

   Мы молчим.

   Тогда он вспоминает:

     -  Эх! Была у меня одна кудла в Чаре, красивая баба, в редакции работала…

   Николай мечтательно замолкает. На нарах оживление.

   - А как звали?

   - Людка.

   - Так она и у меня была.

   - И у меня…

   - Да она у всех была.

   Николай сладко жмурится и вспоминает дальше:

   - А вы помните, какие у неё были…

   Николая перебивают:

   - Ещё бы, конечно!

    - Какие у неё были котлеты?

    - Всё! Хватит! – рявкает из тёмного угла нар Фитин.

   - Фёдорыч, мы же не про жратву, мы же про это…

   Все смеются. Наконец-то! Сколько дней не было слышно смеха.

   На утренней связи Томбасов велел взорвать аммонит, собрать личные вещи, скрутить спальники и ждать вертолёта, который сначала заберёт партию Безпечинского, а вторым рейсом  залетит за нами. Мы так и сделали, только взрывать не стали, решили взорвать в последний момент. Открыли двери зимовья, чтобы издалека услышать вертолёт, разделили последний сухарь, закурили и улеглись на голые нары, под голову положили собранные спальные мешки. Банку тушёнки опытный Василий Иванович не дал открыть…

   Вертолёт не прилетел.  Мы лежали и вслушивались в звенящую тишину, даже не разговаривали.

   4 сентября 1982 года Виктор Семёнович Безпечинский заказал вертолет для переброски его группы на следующее место. Их было всего два человека — сам Виктор Семёнович и геолог Владимир Яковлев. Лагерь находился в среднем течении реки Оглюр — правого притока реки Калар.  Вещи они разделили на два рейса. Вертолет МИ-2 прилетел после обеда. Пилот Саша Середа перед этим забросил на БАМ  на западный портал строящегося Муйского тоннеля  своего коллегу (для приобретения в магазине некоторых остродефицитных продуктов).  Погода в этот день была ветреная, собирался дождь.  По норме пилот имел право взять на борт не более четырёхсот килограммов. Загрузили половину вещей, пилот посмотрел на оставшуюся кучу вещей и распорядился загружать все остальное, а это, как выяснилось, составило пятьсот семьдесят килограммов плюс два пассажира. Ему надо было скорей закончить переброску, залететь на БАМ. А потом, вторым рейсом, залететь за нами. Виктор Семёнович сел в кресло  справа от командира. Владимир кое-как поместился за спинкой кресла Безпечинского на основном топливном баке. Взлетели с трудом и вертолет потянул вверх по долине, но высота не набиралась, летели над самыми верхушками деревьев.   И тут пилот сделал ошибку, которая и привела к катастрофе. Как он потом объяснял, ему стало страшно лететь так низко и он  резко заложил поворот влево на 180 градусов. Машина просела, потеряла скорость и стала проламывать просеку в мелколесье, и уже у самой земли врезалась в старую сгоревшую при пожаре лиственницу. К счастью — не загорелась. При ударе о дерево весь груз резко переместился вперед, при этом пилот получил небольшие царапины на лице, у Володи выбило из сустава правое предплечье. Виктор Семёнович погиб сразу. Как потом говорил хирург, делавший вскрытие, он даже не почувствовал этот момент — у него были повреждены все жизненно важные внутренние органы.   Вертолет был разбит полностью. Не работала рация. Пытаясь  помочь освободится Виктору, Владимир сильно порезал пальцы левой руки. При ударе вертолёта о дерево ему поранило  голень левой ноги, так что пока шел, кровь хлюпала в сапоге.  С выбитой рукой он пошел вниз по реке: в десяти километрах от места падения стоял геофизический отряд, у них была радиостанция. Эти десять километров Владимир шёл всю ночь - восемь часов. К шести утра он добрался до отряда… 

   …Толик Шарков чиркнул спичкой и поджёг огневой шнур. Огневой шнур горит со скоростью один сантиметр за одну секунду. Через минуту огонь дошёл до детонатора и детонирующего шнура. Рвануло так, что, казалось, зимовьё подбросило.

   Зимовьё открытой чёрной пастью беззвучно кричало куда-то в белую пустоту.

   Нам велели ждать и экономить продукты.

   За семь дней мы съели килограмм горьких сухарей и остались без продуктов. Нас семь человек. В день мы съедали сто сорок граммов. На человека  выходило около двадцати граммов. Про банку тушёнки Василий Иванович запретил говорить. Даже смотреть в ту сторону запретил.

   На шестые сутки наступило странное состояние, словно хватанул пятьдесят граммов неразведённого спирта.  Постоянное чувство голода ушло, но появился в голове лёгкий шум, однако он не мешает. Сознание слегка изменённое, приятное. Голоса и смысл сказанного доходят чуть с опозданием, словно через воду. Лежим на нарах, экономим силы. Про еду говорить запрещено. Но о чём бы мы  ни говорили, мысль самыми запутанными тропами приводит к ресторану, в котором подавали и далее идут перечисления… По десятому кругу ходят анекдоты, где французы меняются на китайцев, русские – на американцев… Николай с длинными ногами рассказывает о своих донжуанских похождениях – не понять, где правда, где его фантазии. Анатолий Фёдорович молчит, но слушает с интересом. Я пытаюсь читать стихи, но стихи никому неинтересны. Выручает Женька Алексеев. Он наизусть читает свои рассказы. Потом, в лицах, играет свои пьесы. Курим. Пьём чай. Лежим.

   Утром и вечером связь по рации.  Геоморфолог  Кислицын  и вездеходчик Миша Бодров  пробиваются к нам через три перевала. За двое суток прошли один перевал. На перевалах снег намело до трёх метров. Затем упёрлись в крупную россыпь, заметённую снегом. «Атээлка» часто разувается, слетают гусеницы, лопаются пальцы на траках. Решили вернуться в долину, это тридцать километров, и подниматься к нашим гольцам по Читканде.

   Пошли девятые сутки. Только тот, в накомарнике, знал, что вот так лежать нам ещё шесть суток. Утром на пятнадцатый день решили открыть банку тушёнки и сварить из неё ведро бульона. И тут услышали звук мотора. Подумали, что это слуховая галлюцинация: вертолёту ещё рано возвращаться с регламента. Шум мотора не исчезал.

   - Это глюки, - сказал Николай.

   - Точно, - говорит Фитин.

   Мотор затих.

   - Я же говорил.

   Снаружи раздались голоса.

   - Эй, станишники! Живы? – по голосу узнаём вездеходчика Мишу Бодрова.

   Мы вышли из зимовья. По глазам резануло солнцем. Чуть в стороне замер наш отрядный вездеход. В кузове – продукты. Все мы люди опытные, за спиной полевые сезоны, почти каждый из них – экстремальный. И хотя голоду не прикажешь, мы знаем, как себя вести. Женька Алексеев новичок, в тайге он впервые. Женька, пошатываясь, по снегу бредёт к вездеходу. Бодров всё понимает, он опережает Женьку и быстро взбирается в кузов. Женьку мотает вправо-влево, он добредает до вездехода, цепляется за кузов и пытается влезть. Бодров сапогами бьёт по пальцам, но Женька не чувствует боли: он видит в кузове банки с тушёнкой, сгущёнкой, буханки хлеба. Мы подходим и, хотя нас тоже качает из стороны в сторону,  объясняем Алексееву, что сейчас нельзя есть, потому что это верная смерть.

   Бодров с геологом кипятят в ведре литра четыре воды, разваривают в ней две банки тушёнки, процеживают и дают выпить по кружке бульона. Через пару часов – ещё по кружке. Перед сном Бодров выделяет ещё по кружке и переносит все продукты в кабину, где и остаётся ночевать. Назавтра он наливает по миске бульона с мясом и выдаёт по маленькому кусочку хлеба… На четвёртый день мы загрузили вещи в кузов и выехали на базу.

   ….Четыре года назад не стало Игоря Александровича Томбасова. Перед ним ушли два Владимира – Ушаков и Кислицын.

   Тамара Меньшикова уволилась   из геологического управления и одно время работала в Забайкальском научно-исследовательском институте. Потом она уехала в Израиль, но каждое лето приезжает в Читу, в гости.

    Галина Ивановна Богач до сего дня работает в чудом сохранившейся, сильно сокращённой маленькой структуре геологоуправления – некогда одного из градообразующих предприятий.

    Толика Шаркова сгубила самонадеянность – обычная причина гибели многих взрывников. Он просчитался на один запал – камнем перебило огневой шнур. Когда стал разбирать завал, зацепил детонатор, увидел, но уже было поздно – пять килограммов аммонита пришлись ему в грудь.            Техника-геолога  Сашу Найданова как-то после сезона встретил в городе. Он получил квартиру от геологического управления и женился.

    С мастером Василием Ивановичем больше не виделись, как и с другими горняками.

   Виктор Белоцерковец вскоре ушёл начальником участка в старательскую артель. Затем жил в городе. Купил джип «Мицубиси», какой-то сильно навороченный и который ремонтировал с утра до вечера. Бывая в городе, забегал к нему перекинуться  в шахматы. Ушёл от нас в конце лета прошлого года.

   Владимир Степанович Яковлев работал геологом. После развала Союза и, как следствие, развала геологии какое-то время работал в старательской артели. Затем с писателем Олегом Димовым создали издательство «Поиск» по улице Смоленской. Потом был полиграфический центр «Махаон». Сейчас работает в домоуправительной компании.

   Женька Алексеев уехал в свой Сретенск, какое-то время жил за счёт фотографий, а потом устал бороться за жизнь. Его стихи, рассказы и пьесы никому не нужны были в голодные  девяностые. Вся жизнь была сцена, всё население – герои трагической пьесы. Женькина жизнь потеряла смысл. А тут ещё попался на глаза тонкий шёлковый шнурок…

   Александр Середа больше 2-х лет проработал в Читинском порту на подсобных работах, всё время пытаясь восстановиться пилотом. Затем снова работал в северных районах области. Сегодняшняя его судьба мне неизвестна.

   На месте гибели Виктора Семёновича Безпечинского, рядом с обломками разбившегося вертолёта в 1983 году Владимир Яковлев и Борис Родиков, автор книг «Трудовые крылья Забайкалья», «На крыльях памяти»,  установили памятную доску.

                                            УСТЬ-КАЛАКАН

Под настольною лампой навзрыд

Плачет мальчик тринадцатилетний.

Перед ним книжный томик раскрыт

На странице на самой последней.

И причины-то нет никакой,

Нет причины ему для рыданья.

Просто плачет он оттого,

Чему нет и не будет названья.

Оттого, что на свете живёт,

Оттого, что сегодня капели,

Оттого, что тринадцатый год

Из окна видит эти аллеи.

Оттого, что проснулась душа,

Оттого, что в апрельскую слякоть

Эта жизнь до того хороша,

Что никак невозможно не плакать.

Оттого, что когда-то умрёт

Навсегда,

Безвозвратно,

Серьёзно…

Пусть он плачет всю ночь напролёт.

Дай же, Бог, эти – каждому! – слёзы.

   Обычно мысль о бренности мира, о собственной смерти приходит к человеку лет в шесть. У меня это случилось с большим опозданием, но зато и потрясение было сильнее: после первого класса я сразу, в одну секунду осознал, что однажды не станет бабуси и родителей. А потом не станет и меня. Разве такое возможно? Конечно, нет! Конечно, этого не может быть! Всё моё естество восставало и противилось этой мысли и в то же время кто-то невидимый мягко уговаривал: ну, чего ты? Это же не сразу, не завтра, ещё не скоро, может, как-нибудь и обойдётся… Несколько дней, думая об этом, я рыдал безутешно и неостановимо.

   Каждый человек уже оплакал себя в детстве.

   Потом пик этого кризиса, самого серьёзного в жизни каждого маленького человека, пошёл по нисходящей. Затушевать его помогли новые обстоятельства, впечатления, знакомства.

   Это была первая серьёзная мысль в моей жизни и о жизни без меня.

   Вторая мысль, которая заставила задуматься о неоднозначности и несправедливости этого мира, пришла после четвёртого класса.

   Отец, человек по-деревенски обстоятельный, освоил новые для охотника специальности: он стал хорошим штукатуром, маляром, бетонщиком, плотником. Но, думаю, не любил эту работу. Именно поэтому он при каждой возможности удирал в свою любимую тайгу. На лето отец увольнялся и устраивался в какую-нибудь геологическую партию конюхом, кладовщиком, рабочим. Неважно кем, главное, чтобы подальше от города. Разумеется, за собой он таскал всю семью. В городском доме, как страж, оставалась бабуся.

   Когда я закончил четвёртый класс, отец устроился плотником в геологическую партию в посёлок Усть-Калакан. Это теперь Усть-Калакан – забытое Богом и людьми место на карте Забайкальского края, а в шестидесятые годы там находился центр жизни нашего севера. Посёлок вытянулся по правому берегу реки Витим километра на полтора. В нижнем конце был магазин, пристань, склады – продовольственный и вещевой. Был кинозал, клуб. Был даже двухэтажный барак для семейных рабочих. Была пекарня, в которой продавали хлеб на развес: квадратные буханки из тёмной муки с ресторанный поднос, продавщица широким ножом отрезала сколько надо.

   Мы жили в длинном деревянном бараке, стоящим перпендикулярно реке, на самом берегу Витима. По торцам барака находились двери, которые летом не закрывались. Заходишь в тёмный прохладный коридор, туннель, далеко впереди светлый выход. Первую половину занимали жильцы, вторую – кабинеты партии. Все проходы были забиты ящиками с образцами и длинными низкими носилками с кернами из скважин – аккуратными каменными цилиндриками. Время от времени содержимое ящиков и носилок, как теперь понимаю, после изучения и описания,  выносили из коридора и вываливали с крутого берега, который размывался и всё ближе подходил к бараку. Был в посёлке один самосвал. Что он там делал – непонятно. Мог он ездить только по посёлку и километр до вертолётной площадки. Больше дорог не было – всюду тайга.

   Отец работал плотником: посёлок строился, нужны были дома для рабочих и геологов. Но сначала надо было свалить и заготовить лес: одно время отец  работал на другой стороне Калакана на лесосеке. Иногда по вечерам уплывал на моторной лодке. Утром привозил мясо, добытое на солонцах, часть раздавал по соседям, оставлял себе, остальное забирала столовая.

   Дверь нашей комнаты была вторая по левой стороне. В первой жили Былкины.   Мать Вовки Былкина как-то постирала бельё и развесила на верёвке у барака. Подошёл телёнок и зажевал пододеяльник: об этом чрезвычайном событии долго говорили в посёлке. Сколько было слёз, крика -   бельё стоило дорого, его штопали, ставили заплатки. Вообще в те годы  вещи из ткани, особенно носильные, были в цене – купить их было не так-то просто, да и цены кусались. Их берегли, носили долго, передавали младшим, ставили нарукавники, штопали дырки. 

   Побеленные стены все в бурых полосах – жильцы ночами давили клопов. После нескольких бессонных ночей отец принёс консервные банки из-под тушёнки и керосин. Наполнил банки до половины керосином и поставил в них ножки кроватей. Одну или две ночи прошли спокойно. Но затем клопы стали перебираться на потолок и оттуда падать на наши кровати… К бессонным ночам прибавилась вонь керосина.

   По вечерам Олег Слабинский заводил дизель на краю посёлка. В 12 ночи лампочка несколько раз мигала, предупреждая. Через минуту гасла.

      Ниже барака на берегу стояла хибара Сидорова, неразговорчивого чернобородого и черноволосого мужика.   За семь тысяч километров от Западной Украины я впервые увидел самого настоящего живого бандеровца. Говорили, в войну он служил полицаем у немцев, был в «лесных братьях». Потом его судили, срок отбывал в Сибири, где-то в наших местах. После ссылки, амнистии и даже денежной компенсации на родину возвращаться не стал,  поставил домишко, собрал лодку дощанку – зависть всех местных рыбаков, а они в этом толк знали. Лодка длинная, прогонистая, чёрная от вара. Его младшая дочь Галка такая же чёрная и прогонистая, голенастая. Сам Сидоров, его лодка и Галка были сделаны из одного материала – чёрного и прочного. Она руководила нашей мальчишечьей ватагой, по одиннадцать-двенадцать лет. Галка дралась наравне с пацанами, у неё был хлёсткий удар, но  уважали её   в основном за рыбалку. Каждый день мы ловили гольянов, это было нашей пацанской обязанностью. Матери гольянов жарили и заливали яйцами – ежедневное  традиционное блюдо во многих семьях посёлка, где были пацаны.  Галка рыбалила вместе с нами, но на её удочку попадались самые крупные гольяны, такие же чёрные, как она сама. Хотя ловили все с одного места, все рядом, у всех одинаковая наживка – червяк или паут.  Такая несправедливость ставила меня в тупик и даже возмущала - и не только меня. Мы сравнивали удилища, лески, крючки, наживки, менялись местами и удочками – всё равно Галка выдёргивала самых больших и чёрных. Теперь-то я понимаю, что всё дело было в том, который в накомарнике, но в двенадцать лет я ещё ничего не знал о нём.

   Жила с ними хозяйка, видел несколько раз её чёрный платок в огороде. В моей памяти Сидоровы остались двумя цветами – чёрным и белым.  Известью была побелена хибара, наверное, как память об украинских мазанках.  И беловолосый старший сын Валентин. Ему скоро в армию. Говорили о жадности старика  Сидорова … Как-то поплыли они с Валентином  ставить заездки, когда рыба пошла сверху. Набили лодку по самые борта, а старику Сидорову всё мало. В улове после переката лодка черпанула бортом волну и сразу ушла в воду. Валентин успел скинуть бродни и, разбивая тонкий лёд у берега, выбрался на обрыв. Всё улово было забито тайменями, ленками, сигами, хариусом. Там Сидорова и нашли: он стоял на дне, крепко намотав на руку якорную цепь. Валентин десять с лишним километров шёл по берегу, ноги сбил до костей, отрезал рукава телогрейки. Уже мороз. Следом шли волки.  Дошёл до посёлка, закричал и потерял сознание. Его перевезли, спасли, но ступни  пришлось отнять…

   Может, эти большие и чёрные гольяны были ей хоть какой-то сатисфакцией?

   Там впервые на закидушку поймал ленка.  Отец дал крючки, отмотал лески. Свою снасть я скопировал, говорили «слизал» с закидушки Вовки Былкина. Чуть свет спустился с обрыва, подбежал к закидушке, взялся за тетиву – дёргает! На том конце, где-то далеко в глубине кто-то осторожно подёргивал закидушку. Заколотилось сердце. Выбрал снасть: на крючке сидел ленок, с килограмм. Это была моя первая рыбацкая добыча. Не гольяны, которых мы таскали с утра до вечера, а по-настоящему серьёзная рыба.

   Через протоку был заросший жимолостью остров - остров походил на утюг навстречу течению.  Говорили, если ягода сладкая, значит, растёт на золоте. На Витиме не было несладкой жимолости -  золото там было везде. И жимолость там везде была сладкая.  Через реку Калакан было небольшое озерцо, с топкими берегами, часто с отцом там рыбачили. Комары ели нещадно, но ради карасей стоило потерпеть. По ключам моховка, она свисала в воду большими виноградными гроздьями - руки ломило от холодной воды. Чуть пониже через Витим высилась скала с отрицательным наклоном -  метров триста, под самым верхом пещера. Вот бы туда! Но попасть туда невозможно.

   …От посёлка после девяностых остался домик метеостанции. Сомневаюсь, что и он до сих пор сохранился. Ни с Галкой, ни с Вовкой Былкиным я больше не встречался. Вот интересно, этот, в накомарнике, также провёл всю жизнь за руку Галку Сидорову?

                                  СВАТОВСТВО НА  КОБЫЛЕ

   Хочу вспомнить ещё один сезон в Сакуканской партии. Было это во время летних каникул, отец, как всегда устроился в партию и, как всегда, затащил в тайгу всю семью. Мы стояли лагерем по речке Голготай, километрах в десяти выше посёлка Отмахово, напротив города Балей, через речку Унду.  Населяли посёлок в основном шахтёры, работники золотоизвлекательной фабрики (ЗИФ) и геологи.

   В то лето было такое количество клещей, какое я больше не припомню. Энцефалитный клещ впился в горняка Ивана Котова, его парализовало и в больнице он умер. После чего начальник партии Леонид Петрович Сарин вынужден был издать приказ, по которому, в нарушение техники безопасности, маршрутные пары ходили – мужчина с мужчиной, женщина с женщиной. Чтобы в обед раздеваться и осматривать друг друга. Считалось нормой к обеду снять с себя до тридцати этих насекомых, но за это время они ещё не успевали впиться в тело. Столько же снимали и вечером.

   Работал в партии техником-геологом Саша Кравцов, любимец всего коллектива, весёлый молодой человек с каштановыми вьющимися волосами. Кравцов, как в урожайный год горбовик набит ягодой, так и он был набит анекдотами. Печальным его никто не видел. А ещё он был бесконфликтным человеком, охотно шёл на помощь, наверное, это его даже радовало. Думаю, за характер и шикарные волосы его полюбила девушка Валентина из посёлка Отмахово, воспитательница в детском садике. Обычно Саша добирался к ней на грузовике ГАЗ-63, когда завхоз ехал в посёлок за продуктами.

   Но в этот раз Саша решился сделать Валентине предложение, так что прозаический вариант с грузовиком и завхозом отпадал. Все в партии знали о важном решении Кравцова и все наперебой подсказывали разные варианты. Отец возьми да предложи жениху съездить к невесте на кобыле.

   - А что! - Саша обрадовался: - Вот это да!

   - Ты хоть верхом ездил? – спросил отец.

   - А-а, делов-то! – легкомысленно отмахнулся Кравцов.

   - Ну, смотри, - с сомнением сказал отец.

   Назавтра он приготовил для жениха Груздю, гнедую кобылу с норовистым характером. Надо бы Кравцову ехать на спокойном мерине, но мерин при завозе продуктов в выкидные отряды в россыпи сбил ногу, хромал и пока «бюллетенил». Все, кто оставался в лагере, провожали Сашу, подняли и усадили в седло. Аня Зайцева, проходившая практику в партии Сарина, нарвала букет красных лилий, вручила их жениху и шепнула: «Намекни ей, что красный цвет – цвет любви». Кравцов улыбался, Груздя важным шагом удалилась по полузаросшей дороге. Было около десяти утра.

   Первый километр Саша ехал без приключений, представлял встречу и готовил речь. Затем Груздя забеспокоилась: появились пауты. Потом она стала копытами колотить себе живот, сбивая кровососов. Саша уже не готовил речь, его самого ели пауты, но руки были заняты – одной он крепко вцепился в луку,  другой зажимал повод и лилии – знак любви. И вот, когда Груздя взбрыкнула, Кравцов не удержался и вылетел на дорогу. Он поднялся, осмотрел, ощупал себя – вроде, цел. Кобыла стояла невдалеке, мотала головой и ухватывала траву.

   - Груздя, Груздя… - жених направился к лошади. Она немного отошла от него и остановилась. Повод волочился по траве. Остановился и Саша. Так они и шли до посёлка: останавливался Кравцов – останавливалась и Груздя. Стоило ему прибавить ход – тоже самое делала и она.

   - Груздя, Груздя, - с ласковой ненавистью упрашивал кобылу жених и подманивал её лилиями, вернее, тем, что от них осталось. Перед посёлком лошадь зацепила повод за коряжину – тут уж Саша не растерялся, подбежал и ухватился за чумбур. Но как сесть в седло? Как он ни пытался, ничего не получилось. Потом он сообразил, подвёл Груздю к валежине и с валежины запрыгнул на седло, но лёг животом, а пока разворачивался и усаживался, то оказалось, что сел задом наперёд. Сесть правильно у Кравцова уже не было никакой возможности. Так он и въехал в Отмахово. К дому невесты жених  подъехал в сопровождении мальчишек. Мужики, свободные от смены, сняли его с седла, впрочем, решили, что так и было задумано. Юмор оценила и невеста и согласилась выйти замуж.

   Уже позже, когда я 1974 по 1976 годы  работал в шахтах Средний Голготай и Сосновка, то заезжал к старым знакомым в Отмахово – там ещё помнили историю про кобылу и жениха, сидящего задом наперёд.

   После полевого сезона Кравцовы переехали в Читу в однокомнатную квартиру Саши в двухэтажном доме в Каштаке, возле геофизической экспедиции. Родители подружились с Сашей и Валей и Кравцовы часто праздники проводили у нас вместе с роднёй отца. Саша хорошо играл на баяне и у него был неплохой голос. Его всю жизнь называли «Саша», без отчества.

   В недолгом браке они были счастливы, хотя детей так и не заимели. А закончил свою жизнь Саша Кравцов трагически. Про такой случай говорят, что оказался не в том месте и не в то время: в начале девяностых он стал  свидетелем серьёзного преступления. Рассказал об этом Валентине. Испуганная жена предложила уехать на время, пока всё успокоится, к родителям в Отмахово. Но встал вопрос: на что жить? Где работать? В те голодные годы шахтёры стучали касками по асфальту не только в Москве, но и в Балее.

   Саша успокоил Валентину:

   - Успокойся. Может, как-нибудь обойдётся…

   Не обошлось. Его выследили и оставили на троллейбусном сиденье со спицей в сердце…

   …Родители к тому времени купили дом в деревне Тасей и перебрались на землю, завели коров, лошадь. В городе стало нечего делать. С Валентиной встречались всё реже. Постепенно её следы затерялись.

   Аня Зайцева после института устроилась в ЗАБНИИ министерства геологии, где работали и мы с женой.

   Леонид Петрович Сарин, начальник Читинского геологического управления, один из первооткрывателей Ларгинского месторождения  магнезита,  после выхода на пенсию в 1995 году купили с женой Лидией Николаевной дом  в деревне Тасей, рядом с нами.  Купили у егеря Юрия Степного, который вынужден был уехать в большое село Шишкино, по ту сторону хребта: детям осенью в школу, а в деревне закрыли не только школу. Фельдшерский пункт, аптеку, поселковый совет, кузницу, овощехранилище, гараж и механические мастерские перевезли на центральную усадьбу в деревню Арахлей. Магазин, правда, пока оставался.

   Леонид Петрович не опустил руки, он построил теплицы, оформил грядки, насадил малины и смородины. Они даже купили корову – в то время земля многим помогла выжить. После ухода Леонида Петровича его вдова Лидия Николаевна перебралась в город, а в деревенском доме в летнее время теперь живут сын Игорь Сарин с женой Татьяной.

                                                     УРОЖАЙ

   В год покупки дома Сариными стояла такая жара, какой и старики не помнили.  Дождя не было всё лето. Где-то горели леса, серо-голубая дымка держалась над сёлами. Жители как могли спасали урожай на грядках в своих огородах. Разговоры стали резкими, злыми  - ясно, что картошки в этом году не будет.

   Сенокосы, жёлто-бурые ещё с начала лета, пустовали – косить было нечего. Выкосили  жёсткую осоку по берегу озера, по низинам, вдоль ручьёв. Егерь Юрка Степной полностью отчаявшись, заготавливал с лодки водоросли, кувшинки, длинную траву, похожую на ёлочки – косил под водой литовкой. Он стоял на корме, его пацаны, семилетние близнецы потихоньку продвигали лодку вёслами. Жена Степного, сухая, вся коричневая от солнца и никотина Нинка, подоткнув подол юбки, брела за лодкой следом и граблями выволакивала на берег, раскладывала и сушила водоросли. Над ними не  смеялись, молча наблюдали с берега.

   Обречённо подсчитывали, сколько голов скота оставить в зиму. Большую часть поголовья придётся  пустить под нож - кормить животных будет нечем. Мяса  станет  много, потому уйдёт оно за полцены.

   Небо походило на перевёрнутый тигль, в котором плавили голубой металл. Мысли едва переползали. Ни ветерка – всю деревню можно со свечкой обойти. Серая и рыжая на усух сухая земля пошла трещинами и напоминала такыр.  И хотя стояли первые числа сентября, картошку копать никто не собирался – стебли высохли на корню.

   И только в доме  Чекушки пир шёл горой.  Чекушка, тридцатилетняя высохшая с загорелым до черноты лицом женщина, получила детское пособие за третьего ребёнка. Все деревенские алкаши, как мухи, слетелись в её грязную избу. Муж Чекушки  по прозвищу Чижик, такой же загорелый до черноты, худой и длинный, не успевал бегать в магазин за водкой.

   В разгар гулянки кто-то из гостей шутя  предложил выкопать на закуску картошку. Все пьяно рассмеялись. Но потом поднялись из-за стола, отыскали ржавую лопату, с которой тут же слетел черенок, как-то закрепили его и направились в огород.

   Если у соседей огороды с картошкой, тщательно прополотые и окученные, стояли чёрные и безжизненные, то огород Чекушки по плечи зарос крапивой, полынью, лебедой, разным будыльником – как по весне воткнули картошку, так больше тяпка их не касалась. Вся проблема состояла в том, чтобы среди этой непроходимой чащи отыскать картошку. Полупьяные гости встали на карачки  и втиснулись в заросли. Людей не было видно, определить их местонахождение можно было по вздрагивающим вершинам огромных, как бамбук,  сорняков. То там, то тут раздавались ласковые матерки – кто-то  втыкался в крапиву. Вдруг раздался восторженный крик хозяина: Чижик нашёл картофельный куст и раком прямо с клубнями выволок его на чистое место. Повылазили из чащи и остальные, собрались вокруг и онемели – урожай был небывалый, клубни  в кулак, а то  и поболе.

   Выкопали ещё несколько кустов и пошли в избу варить картошку….

   В это трудно было поверить, но именно нерадивость хозяев, заросли сорняков не дали земле высохнуть – они поднялись стеной и сохранили влагу. А  потом, уже заматеревшие сорняки,  мощными корнями поднимали воду из глубины.

   Соседи  работали на огородах не разгибая спины, но остались ни с чем.  Столько сил, времени было оставлено на этих клочках земли! Сколько надежд! И всё впустую. А здесь… Не сеем, не пашем, живём аки птички. Эй там, в накомарнике! У тебя совесть есть?

   ….А картошку  в тот  же день на корню  скупила соседка, продавщица магазина.

   Высохшие водоросли на пробу дали коровам. Коровы отказались есть новый корм. Тогда Юрка стал косить траву в тайге, отыскивая маленькие полянки. Сено вывозил в бричке, запряжённой бурым мерином, которого Юрка почему-то звал Козлом.

   - Козёл, я тебя всё равно как-нибудь пристрелю! – орал он на животное. Иногда добавлял непечатное слово. Кстати, именно в зимовье Степного нам с отцом пришлось заночевать, когда мы не смогли засветло доехать до места моей будущей таёжной жизни в начале апреля 1992 года. Об этом написано в главе «У костра»..

   Однажды с ним произошёл случай, насмешивший всю деревню. В Тасее, до постройки в 2008 году водокачки, была извечная проблема с водой: зимой возили глыбы льда, а летом брали воду в речке Кадалинке. Брал там воду и Юрка: загонял свой трактор Т-16 с кузовком-ладошкой, в котором стояли двухсотлитровые бочки, и ведром черпал из речки. Ему это надоело, он достал где-то большую алюминиевую ёмкость и пристроил её в кузовок. Приделал к двигателю компрессор, который работал на выкачку воздуха из ёмкости. Второй шланг, опущенный в речку, по замыслу изобретателя, должен был закачивать воду. С блестящим новым баком Степной гордо проехал через всю деревню, подъехал к речке, бросил в воду шланг и запустил компрессор. Юрку подвело незнание законов физики: атмосферное давление расплющило бак. Домой изобретатель вернулся нижней дорогой, в объезд деревни.

   Когда отец рассказал Степному о зимовье, поставленному мной на границе его охотничьих угодий, Юрка отнёсся с пониманием. Он подумал, а потом махнул рукой:

   - А, ладно! Я всё равно хотел переносить свои угодья за Осиновый хребет, там места побогаче. Так что пусть Слава забирает и мои участки.

   Степной отдал нам и ту зимовьюшку, в которой пришлось заночевать. Сам перебрался за Осиновый хребет на территорию Бурятии, где места действительно оказались богаче – даже соболь водился. Где-то неподалёку находился военный полигон, куда с самолётов сбрасывали какие-то конструкции. Однажды Юрка нашёл большой парашют ярко оранжевого цвета, который осторожно отцепил от самого груза. Ткань он решил подарить жене, которая, как цыганка, любила всё яркое. Когда мерин лёгкой грунью приближался к деревне, порыв ветра выдернул из-за спины Степного парашют, который в секунду надулся позади брички. Козёл,  увидев за спиной что-то страшное, непонятное, большое, оранжевое, обезумел от ужаса, рванул влево с дороги, перевернул бричку, вырвал оглобли и бросился к деревне. Всё это я видел от своих ворот на задах хозяйства. Мерин с оглоблями прибежал не к своему дому, а подбежал ко мне, где я и ухватил его за оборванный чумбур: вожжи он в клочья порвал по дороге. Минут через пять, прихрамывая, подошёл Юрка. Ещё издалека он кричал:

   - Козёл! Я всё равно тебя как-нибудь пристрелю!

   Козёл храпел и косил на хозяина карим с синей глубиной глазом. Однако этот мир Юрка Степной покинул раньше мерина. На охоте егерь почувствовал боль в животе, с трудом взобрался в седло, в котором и умер: прободение язвы. Козёл привёз Юрку в деревню уже закоченевшего.

                                         ХОДЯТ   СЛУХИ…

   На конечной остановке несколько человек   ждут  маршрутку.  Возле скал Сухотино на берегу реки Ингоды проходит ежегодный литературный праздник «Вишняковские чтения».  Это любимое место Михаила Евсеевича. Год от года всё больше и больше народу собирается здесь в осенний, как правило, солнечный день – день рождения поэта. Ансамбли, народные пляски, барды, казаки…  Народу так много, что не всегда доходит очередь до писателей. Вот и на этот раз  я не дождался своей очереди прочитать стихи и ушёл раньше: в кармане билет на автобус. Наконец, подходит маршрутка.

   Ехать долго. Две дамы сидят передо мной и о чём-то азартно беседуют. Невольно прислушиваюсь.

   - Это рабство какое-то! Двадцать первый век!

   - И не заплатил?

   - Какое там! Они хозяева жизни, им всё можно! Мужики горбатились от темна и до темна, работали лишь за еду.

   - И ведь пожаловаться некому!

 Дамы негодуют. Вместе с ними мысленно возмущаюсь и я. Понимаю, что речь идёт о настоящем рабовладельце.

   - Дом купил, а его жене дом не понравился. Она приказала его снести и на этом месте построить новый. И ведь даром рабочая сила обошлась!

      В разговоре  проскакивает слово «Тасей». Я настораживаюсь. Тасей – название деревни, в которой я живу. С удивлением понимаю, что речь идёт о моём соседе Леониде Петровиче Сарине, генеральном директоре объединения «Читагеология», который в прошлом году под дачу купил у нашего соседа Юры Степного домик-развалюшку. Об этом написано во второй части романа в сюжете «На кобыле».

   Наши участки разделяет забор, вернее – изгородь в четыре жерди, ныряя под которые, мы ходим друг к другу в гости. Хочу вмешаться в разговор словоохотливых женщин, но потом останавливаю себя, потому что они во многом правы.

     Действительно, работа на участке Леонида Петровича начинается чуть свет. Первым начинает тюкать топориком сосед через улицу Потешкин Валерий Степанович – ставит скотный двор. В серой утренней тишине слышно хорошо. Затем доносятся голоса с участка Сарина. Там разобрали старый дом, сложенный из толстых жердей, теперь собирают новый – брусовой.

   Затем отзывается мой топор – собираю колодезный сруб.

   Действительно, работа на участке соседа заканчивается затемно.

   Действительно, Леонид Петрович ни копейки не заплатил работникам.

   Действительно, люди работали лишь за еду.

   В обед во двор выходила Лидия Николаевна и громко объявляла:

   - Мужчины! Лёня, Игорь, Олег, мойте руки! За стол!

   Лёня – это муж, Леонид Петрович. А Игорь и Олег – сыновья…

   У вокзала я вышел. Автобус в Тасей отправлялся через десять минут.

                                             ПОДАРОК

   День остывал. Последние кулики оставляли на мокром песке следы.

Целый день слышу крики

У озёрной воды.

Кулики, как улики,

Оставляют следы.

И на мокром песочке

Их смывает вода:

Строчки, крестики, точки –

Письмена в никуда.

    Озеро вбирало тепло пляжного песка и неба. И в это время приехали они. Яркие мотоциклы с зеркалами, никелированные дуги, цветные шлемы, пёстрые куртки, громкие весёлые голоса. Молодое и звонкое образовалось на берегу. Сумки, рюкзаки, свёртки – молодёжь со смехом разошлась по берегу в поисках дров.

   Дров не было, потому что сюда часто приезжают на ярких мотоциклах. Парни притащили на полянку плавник, прибитый к берегу вчерашним штормом – доски, обломки ящиков, сырые ветки.

   Мокрые доски не разгорались.

   Красное солнце уходило за чёрную гору на той стороне озера.

   Я немного понаблюдал за ними и когда стало ясно, что с костром у них ничего не получится, подошёл. Поздоровался.

   - Вон там за забором поленница сухих дров, возьмите.

   - Ой, правда! – захлопала в ладоши девушка. – Мальчики!

   - Калитка с другой стороны, от озера! – крикнул я им вслед.

   - А у нас свадьба, и мы вас приглашаем, правда же?  – Она взяла за руку высокого парня и заглянула ему в лицо.

   - Конечно! – он рассмеялся. Они были счастливы.

   - А чья это лодка? Ваша?

   - Я отлучусь на минутку. За подарком.

   - Что вы! Не надо, это совсем необязательно.

   - Такого подарка вам ещё не дарили.

   - Ой, как интересно, правда же?

    Жених вопросительно улыбнулся и пожал плечами.

   Навстречу мне попались двое с дровами. Я сказал им, чтоб они ещё пришли, потому как свадьба дело долгое, на всю ночь двумя охапками не обойтись.

   Красное солнце зашло за чёрную гору, блеснуло последним зелёным лучом. Сразу стало прохладно, я подумал, что надо захватить куртку…

   Когда я вернулся, костёр горел ярко, весело, искристо. Парень и девушка  выставили открытые ладони и смотрели на молодой огонь.

Как-то свадьба приехала на Арахлей

На последних минутах заката.

Сразу стало тревожней, и стало светлей

На берегу из-за белого платья.

Ярко вспыхнул костёр.

И рукою в ответ

От огня заслонилась невеста.

Миллион световых пролетающих лет

Этому жесту.

Набегала волна.

И шептала вода,

И она объясняла нам вроде,

Как счастливые годы уходят в года,

Как в года наши годы уходят.

   Я положил вёсла на песок в стороне и подошёл к ним. Подтянулись и остальные, стали разворачивать свёртки, открывать сумки. Кто-то держал бутылку шампанского.

   Плотный, с общительным лицом, какое можно встретить в любой компании, наливал в мой стакан водку. Но сначала зачерпнул немного воды. Водка лилась тонкой струйкой, свивалась, в стакане возникло какое-то медленное кипение, оно переходило в прозрачные пласты, жгуты. Потом всё жидкое пространство в стакане стало однородным. Он ещё подождал и протянул мне:

   -  Спирт. Разведённый.

   Я смотрел на спирт и думал, что, наверное, счастлив этот, с общительным лицом! И мне стало хорошо. И я тоже был счастлив, что мы все здесь, что я не знаю даже имён этих людей, что у нас есть молодой   спирт и молодой костёр, в котором так беззаботно горят мои дрова, есть остывающее тёмное озеро, есть красивая невеста, которая смотрит на белую луну – белая луна на глазах наливается жёлтым.

   -Дров можете брать сколько угодно.

   Невеста  подняла лицо и смотрела на луну.

   -Знаете, о чём я мечтаю? Прокатиться по лунной дорожке.

   - Я не умею, - жених с досадой посмотрел на вёсла. Потом – уже с просьбой – на меня.

   Дорожка от луны протянулась по озеру к нашему костру и оборвалась у среза воды. Парень накинул на плечи невесте пиджак. Я взял вёсла и мы с невестой пошли  к лодке. Ступни проваливались в мелкий  песок, невеста сняла туфли и несла их в руках  – песок ещё оставался тёплым.

   Потом мы плыли по лунной дорожке. Иногда я поднимал вёсла и так их держал, тишина поднималась из глубины, а другая тишина опускалась сверху. Они встречались в нашей лодке и были слышны золотые капли с вёсел. Мы молчали, разговаривать было нельзя, потому что падали капли. А ещё потому что под нами была чёрная глубина, и над нами была чёрная глубина – ещё глубже.

   А потом я всё никак не мог уйти с лунной дорожки, куда бы ни повернул – она всегда была по носу лодки. И всё-таки мне удалось обмануть её: одним веслом я сделал резкий разворот, вторым затормозил, лодка крутнулась на месте, и мы оказались на другой дорожке  – от костра.  И  поплыли по этой дрожащей нитке. И всё громче становились голоса на берегу. И всё ярче костёр. Уже было видно, как плотный весёлый человек облокотился о дым и смотрит на луну.

   Этот вечер уже никогда не повторится. Потому что ничто не повторяется. И я завтра буду уже другим. Но я навсегда запомню этот вечер. И невеста запомнит. И эти молодые, имён которых я не знаю.

   Лодка с мягким шипом войдёт в мелкий пляжный песок. Невеста позовёт ребят и они помогут вытащить нос на берег. А потом у костра я выпью с ними спирт.

    За этот короткий счастливый миг.                              

   Потому что вся жизнь состоит из коротких мигов.

   Счастливых и не очень.

   Но запоминаются первые.

                                      МОЙ  ДРУГ  СЕРЁГА…

Иду по знакомой тропинке,

Маслята на цыпки встают.

Однажды куплю я ботинки –

Они меня переживут.

     Молодость не знает страха. Молодость сама ищет опасных приключений, опасных настолько, что итог может получиться пятьдесят на пятьдесят. Но как-то это не воспринимается серьёзно, вскользь думается: если уж что-то и случится, то, конечно, не со мной. И рисковали, переплывали бурные реки, лезли неподготовленными на неприступные скалы, хотя, если разобраться, никакой нужды в этом не было. И многие, очень многие остались там, позади, уже в другой жизни. Я перебираю снимки, слегка тронутые лёгкой желтизной. Снимки пережили людей.  С униброма, фотоброма, бромпортрета на меня внимательно смотрят лица друзей, знакомых, коллег. Впрочем, в экстремальных условиях, когда жизнь и работа на износ, ни знакомых, ни коллег не бывает – время быстро переплавляет их в друзей. Кто не переплавляется, те уходят…

   Познакомились мы в конце семидесятых во время фестиваля бардовской песни «Апрельские струны», куда меня пригласили как члена жюри. Там же познакомился и с другими авторами и исполнителями, а с некоторыми и подружился. С Володей Сиротенко, до самой его смерти от сахарного диабета, у нас оставались приятельские отношения. У Володи был шикарный бархатный баритон. Жил он с мамой Клеопатрой Фёдоровной в двухкомнатной квартире на углу улиц Кочеткова и Курнатовского, на пятом этаже. На  улицу  Володя уже не выходил.

   С Ларисой Мишаревой (Бочкарёвой), Ларисой Семенковой (Гильметдиновой), Томочкой Зуевой у нас до сих остались хорошие отношения. А с Константином Шлямовым, который появился  среди бардов чуть позже, у нас и вовсе отношения приятельские. Каждый год он приезжает ко мне в Тасей в день Воды. А ещё Костя самый активный пропагандист движения «Великий Исток». Но это отдельная история. Сегодня Константин Шлямов в составе отряда забайкальских казаков в зоне специальной военной операции на Украине.

   После концерта закупались вином и жюри в полном составе отправлялось ко мне домой на Кочеткова-5. Отправлялся с нами и Сергей. Мы спорили, приводили доводы, решали, кто какого места достоин. В промежутках тянули вино. Вместе с нами тянул вино и Сергей, но делал вид, что не слышит наши горячие споры. Вина, как правило, не хватало – кто-то где-то доставал: «У вина одна вина – вечно не хватает». К утру вино заканчивалось окончательно. Заканчивались и споры: места в разных номинациях были распределены. Иногда приходилось придумывать и новые номинации…

   Выступали не только исполнители, много было авторов – как слов, так и музыки. Меня  пригласили в жюри оценивать текстовую часть.  Сергей Леонов был исполнителем. Исполнителем изумительным. Его репертуар был настолько обширным и огромным, что он мог петь у костра во время бардовских слётов весь день, всю ночь. Люди приходили и уходили, а Сергей пел, не повторяясь. Останавливался покурить и пропустить рюмочку. Ушёл Сергей осенью 2013 года. Выступил на моём юбилейном вечере в библиотеке имени Пушкина, спел песню на мои стихи, хотел было спеть ещё, но я, видя, что вечер затягивается, остановил его. Теперь об этом сожалению. Если бы знать…

   В юности, работая спасателем, однажды Сергей поднимал из скальной трещины группу погибших альпинистов. После этого у него в пальцах появилась мелкая дрожь, хотя многие считали, что причина в другом. Не скрою, в последние годы Сергей «подсел» на крепкое пиво. Это стихотворение, которое считаю неплохим, посвящено памяти моего друга Сергея Викторовича Леонова.

Он пьёт две недели подряд.

Он смотрит с тоскою на воду.

И что-то бормочет, космат,

И спит на полу за комодом.

Он курит какую-то дрянь,

А пальцы заходятся дрожью.

Алкаш! Распоследняя пьянь!

И это – творение Божье?!

Потом наступает рассвет.

Он долго стоит у окошка.

Весь день на осенний проспект

Ложится и тает порошка.

Под утро уснёт на руке,

Уронит перо на колени.

Синеет на белом листке

Короткое стихотворенье.

Оно вылетает в окно,

Как светлая тень – без разбега.

Прозрачней и легче оно,

И чище вчерашнего снега.

Возносится в небо, как нить,

Где души витают, крылаты…

Не мог же его сочинить

Вот этот, уснувший под лампой!?

   Сергей успел записать два диска, которые храню бережно и время от времени прослушиваю. Сергей исполнял песни Юрия Визбора, Евгения Клячкина, Вероники Долиной, Сергея и Татьяны Никитиных, Александра Галича, Леонида Семакова…  С некоторыми был знаком лично.

   С гитарой Сергей не расставался. Он и на зимовьё принёс свою «Кремону».  У него их было две: одна для выступлений, вторая – для путешествий. Лёгкие и удобные кофры под гитары Сергей делал сам.  Для выступлений имелся у него шикарный светло-кремовый костюм.

   А потом возникла бригада по заготовке лекарственного сырья. И одним из первых вступил в неё Сергей. В то время работал он спасателем при туристическом обществе.

   В январе 1984 или 1985 года в туристическое  общество позвонили из дирекции Сохондинского заповедника и  попросили подобрать двух человек, имеющих разряд по лыжам: приближалась ежегодная февральская кампания по учёту  животных в заповеднике. Сергей позвонил мне, а я даже не раздумывал. В начале февраля мы вылетели в село Красный Чикой, оттуда на уазике нас отвезли на кордон. У меня были надёжные широкие охотничьи лыжи, у Сергея – узкие, гоночные.

   Учёт животных происходит так. Группа  в несколько человек проходит зигзагообразным маршрутом через территорию заповедника. Специалисты ведут записи.  Следы всех животных, которые пересекает наша лыжня, рабочий зачёркивает палкой.  Маршрут этот постоянный, он привязан к зимовьям, разбросанным через каждые тридцать километров – дневной ход на лыжах.  Лыжню пробивали по очереди, меняясь каждые 10-15 минут.  Память не сохранила имя и фамилию охотоведа и второго специалиста, но запомнился рабочий Рим Тупеев, тафолар, представитель настолько малочисленного народа, что численность его измерялась несколькими сотнями человек.

   На следующие сутки по нашему следу идёт следующая группа и подсчитывает свежие ночные и не зачёркнутые следы.  Параллельными маршрутами километров через сорок продвигаются другие группы.

   На третий или четвёртый день мы подошли к Буречинским гольцам высотой за две тысячи метров. Метель на этих гольцах обычное дело, как говорил охотовед, приходилось по нескольку дней ждать, чтобы успеть проскочить в это относительно спокойное окно. Нам повезло: было тихо, гольцы сверкали белой глазурью. Мы переночевали в зимовье у подножия гольца и утром начали подъём. Голец – голая плоскотина, покрытая спрессованным снегом, почти глетчером, на которую взошли уже во второй половине дня. Пока проходили ровную вершину лёгкий ветерок перешёл в колкий ветер, затем в метель. Но мы уже успели свалиться в распадок, по которому начали спуск – метель осталась вверху и позади.

    За несколько лет до этого при пересчёте диких животных погибли четверо работников заповедника. Они поднялись на вершину, где их застала метель. Решили вернуться, дорогой потерялись, забились под кедровый стланик. Там их и нашли. До зимовья оставались какие-то сотни метров.

   Когда мы спустились с гольца, до темноты оставалось два часа, следовало торопиться к зимовью, но работники заповедника не торопились и вели себя странно: они отходили в сторону, совещались, а потом и вовсе остановились и признались, что свалились в другой распадок. Заблудились. Возвратиться наверх и отыскать верную дорогу уже было невозможно – наверху мело и выло. Впереди ночь. Люди были растеряны. Когда я увидел, что вот-вот настанет паника, а паника в тот момент – это гибель, то по наивности предложил заночевать у костра, выспаться, отдохнуть, а утром подняться наверх, отыскать нужный распадок и возобновить маршрут. Наступила пауза. На меня смотрели как на сумасшедшего. Затем кто-то осторожно спросил: «А заночевать – это как?»

   И вот тут оказалось, что никто из них ни разу не ночевал зимой у костра и даже не знает, как это делается. Пришлось ситуацию брать в свои руки. Сказал, что много раз ночевал зимой у костра, надо лишь всё сделать правильно.  Сказал,  что вынужден на эту ночь взять руководство на себя и  что если мы хотим выжить, то никаких возражений быть не может. Возражений не было. Тогда я распорядился вернуться с полкилометра назад, где нам встретился островок сухостоя. Пока не стемнело, следовало выбрать место для костра и ночлега и расчистить его от снега,  пробить тропы до сухих деревьев, свалить  их, перерубать на трёхметровые брёвна и перенести к табору. Охотовед должен заняться рацией: натянуть антенну, настроить прибор, выйти на связь и сообщить на базу, что всё у нас идёт по плану, что мы находимся на зимовье. О реальной ситуации сообщить можно было лишь следующим вечером: все хорошо помнили о погибших  и понимали, какая поднимется паника.

   Наломали  кедрового лапника,  вышла мягкая ароматная постель.

   Утром  даже с некоторым недоверием мои товарищи смотрели друг на друга, на костёр, место ночлега: все живы-здоровы, выспались, никто не замёрз.   Вернулись на голец, нашли нужный распадок,  к вечеру дошли до зимовья, откуда по рации и признались в незапланированном ночлеге на снегу.   После того ночлега, глядя на охотоведа,  осталось чувство недоумения и удивления: и чему их там учат?

   Сергей Леонов с Виктором Яшновым, будущим директором Сохондинского заповедника шли параллельным маршрутом. На конечный кордон наша группа явилась с суточным опозданием. Как-то всё уладилось, ни шума, ни скандалов, ни выговоров не было: хорошо, что не случилось трагедии…

    Вышли на речку Киркун. Перед этим Рим Тупеев подобрал торчащие из-под снега сохатиные рога. Огромная лопата. Зачем-то привязал их капроновым фалом на клапан рюкзака. Удивило, что никто не спросил его: зачем? Через несколько километров рога забрал кто-то себе, потом третий. Понимаю, что доходит очередь до меня, но не понимаю, зачем в такую даль тащить  тяжесть. Рога у меня отбирают, их снова забирает Рим…

   Уже на кордоне мои товарищи по двухсоткилометровому маршруту вручили мне эти великолепные рога на память и в благодарность за ночлег.

   После тех нескольких уроков, за которые я научил Сергея ночевать у костра, он ударил себя по лбу и воскликнул: «Вот идиот! И зачем я столько лет таскал в походы такую тяжесть – палатку, спальник!?»

   Однажды мы с Сергеем, сами не желая того, сделали открытие.

   Я долго не мог объяснить себе, каким способом летом пауты  выискивают свою жертву? Ведь на площади в несколько километров может находиться всего одно животное, как эти кровососущие находят его?   Скажу сразу, ответ на этот вопрос мне не удалось найти в литературе.

   Как-то шли мы с Сергеем каменистой гривой с небольшими останцами, заглядывали в многочисленные ниши – искали мумиё. Судя по следам,  жили здесь кабарожки: самец оставлял помёт беспорядочно по ходу движения, самка укладывала следы жизнедеятельности аккуратными кучками. Надеясь увидеть и понаблюдать за ними, я достал бинокль. Мы присели на тёплые от солнца камни  и затаились. Ряж, усеянный небольшими останцами, словно гнилыми зубами  и густо поросший колючим шармадоном с розовыми длинными ягодами, уходил на юг. Справа и слева довольно крутые склоны уводили в распадки. Мы оказались в самом низком месте этого маленького перевала и весь воздух распадков поднимался к этому понижению.  Два нагретых потока – левый и правый - встречались на этих останцах.

   - Смотри, - Сергей толкает меня локтем.

   Метрах в десяти от себя замечаю какое-то мутное сквозное движение, словно сгустился воздух, образовался шар, который едва заметно перемещался туда-сюда. Пчёлы! Рой пчёл! Но откуда они взялись в тайге?

     Сергей передал бинокль, я поднёс его к глазам и навёл резкость:  пауты! Туча паутов!  К шару  подлетали всё новые, пристраивались к рою и удерживались на весу. Причём, все они были обращены в сторону правого распадка, откуда поднимался тёплый воздух. И вдруг вся эта туча насекомых, как по команде, ринулась вниз.  Пространство, заполненное паутами, за секунду опустело. И вот тут стало ясно: насекомые поймали дошедший снизу запах, запах жертвы! До которой могло быть несколько километров!   Запах со всего распадка проходит через эту узкую трубу, его-то и ловят настойчивые насекомые! Может, прошёл изюбр, может, гуран.

   Кабарожки нас уже не интересовали. Мы закурили и стали ждать. Минут через десять появился паут, поймал восходящий поток левого распадка и завис. Вскоре к нему присоединился второй, третий, десятый…  Через полчаса метровый шар насекомых ринулся влево.

   Загадка была разгадана.

   Сергей прошёл все полевые сезоны на заготовке лекарственного сырья – сначала в составе диких бригад, а затем в кооперативе. В июне 1993 года отец привёл Сергея на зимовьё.  Сергей пришёл с огромным абалаковским рюкзаком, захватил он и гитару.

   По старой памяти решили заготовить корни родиолы розовой (золотого корня), которого в низинах было достаточно. Заготовили, на самодельной бутаре промыли, высушили и готовое сырье Сергей в несколько приёмов вынес в деревню. А вот со сдачей вышла неувязка.

   В бытность работы кооператива помимо работы по договору с заготконторами был у нас договор с совместным советско-корейским предприятием «Фитон». Склады и сам цех располагались по адресу улица Угданская – 3. Заключали договор и сдавали сырьё напрямую через директора  Лидию Васильевну Кисель. Мы поставляли золотой корень, корень бадана, корень астрагала перепончатого, корень копеечника. Там же в кассе получали деньги, которые по советским меркам считались огромными. Но с развалом Союза наработанные связи стали рваться, как стала рушиться и вся экономика. Ушлые корейцы частным порядком договорились с командирами воинских частей, а военных к тому времени государство бросило,  о заготовке золотого корня на Алтае.  Целые роты за копейки заготавливали корень, в Читу сырье приходило вагонами. Цены рухнули, корень стал стоить в сотню раз меньше первоначальной цены. Наш с Сергеем корень, заготовленный с таким трудом, стал никому не нужен. А вскоре прекратил своё существование и «Фитон»… Сушёный золотой корень раздарили, роздали по родным и знакомым.

   Осенью 1990-го года поступил заказ на большую партию караганы гривастой, в народе её называют «верблюжий хвост». Где растёт это краснокнижное растение, я знал: летом в Верхне-Каларской партии Томбасова Игоря Александровича, работая горняком, и каждый день пробираясь сквозь заросли этого колючего эндемика, я проклинал всё на свете.  Добраться вездеходным автомобилем в те места можно было только по зимнику. Выехали в десятых числах декабря, решили добираться к Чаре через Северобайкальск, родной город журналиста Гоши Василюка, автора своей бессмертной поэмы, строки из которой на память цитировала вся редакция.

   В тридцати километрах за Куморой на узкой крутой дороге, пробитой взрывами бамовских дорожников, я не смог удержать тяжёлый ЗиЛ-131 с кунгом.  Пятитонная машина рухнула с восьмиметровой высоты, пробила лёд и зависла, зацепившись  бампером и кузовом. Пока не остыл двигатель, слил с него воду. Утром пришли волки. Я взял ружьё, патроны и отправился назад в село, до которого добрался уже в полной темноте.  Середина декабря, температура на севере под сорок, обычная для тех мест.  Волки немного прошли за мной, но после выстрела, вернулись к машине и взяли в осаду Сергея. Чтобы по нужде покинуть кунг, Сергей рвал на куски что-то из одежды, обливал тряпку бензином и с факелом в руках, как северный Прометей,  открывал дверь кунга и справлял нужду.  Волки отступали. Обогревался Сергей бензиновой печкой, которая заполняла будку угарным газом, от которого Леонов двое суток пребывал слегка в приподнятом настроении. На третьи сутки я вернулся с тремя тракторами ДТ-75.

   Весь день ушёл, чтобы через систему блоков поднять пятитонный автомобиль и выставить его на дорогу. Сергей в двух канистрах держал у костра горячую воду. Зил, к удивлению трактористов и нашему, сразу завёлся.

   …Двенадцатого октября 2013 года Сергей приехал ко мне в Тасей. Мы выпили сухого красного вина, и Сергей расчехлил гитару.

    Потом вышли во двор. Сергей долго ходил вокруг пластиковой лодки, которую я подарил ему летом. Сергей решил поставить её под парус, снимал размеры, высчитывал площадь перкаля…

    Долго не спали, разговаривали до двух ночи. Утром Сергей вышел из дома, хлопнула входная дверь. Его не было очень долго. Представил, как он в десятый раз обходит лодку и снимает рулеткой размеры. Рулетка старая, ржавая, барабан постоянно заедает. Чтобы помочь, вышел следом.  …Сергей лежал на спине и уже не дышал. Никакое искусственное дыхание не помогло. Признаюсь, наступила паника, я метался от Сергея до дому и назад и не знал, что делать. Как будто всё происходило не со мной, в каком-то нелепом сне.  Затем позвонил его жене Галине Васильевне. Потом – в милицию. Сердце.

   …Каждый из нас однажды откроет в последний раз какую-нибудь дверь. И эта дверь  приведёт нас в другой мир. Эта дверь может оказаться обычной дверью  в квартиру, лифт, подъезд, автомобиль. Для Сергея этим входом в неизвестную жизнь оказалась дверь деревенской избы, для тепла обитая войлоком…

   Лариса Мишарева с 1992 года работает в редакции газеты «Читинское обозрение». Иногда встречаемся в городе.

   Лариса Семенкова работает пресс-секретарём главы города. Также встречаемся на различных мероприятиях.

   Виктор Иванович Яшнов живёт в селе Красный Чикой, до последнего времени работал директором  Сохондинского заповедника.  Сейчас ушёл с этой должности.

                              В  ОТРОГАХ  ОЛЕНГУЯ

   Город с годами всё более и более тяготил отца - человека тайги, костра, дороги: он ловил всякую возможность хоть на день вырваться в лес. Когда я учился в начальных классах, отец у кого-то приобрёл чёрный мотоцикл, кажется, КА-75, даже по тем временам смотревшийся техническим динозавром. Судя по тому, как отец часто разбирал и собирал своё приобретение, бывшему хозяину очень надо было избавиться от этой кучи металла. Впрочем, иногда какая-то неведомая сила оживляла технический труп, мотоцикл заводился, рычал и пока он рычал, отец забегал домой, хватал ружьё, удочки, спиннинг, закидушки, перемёты, которые у него всегда были наготове, и уезжал куда-то на ночь. Приезжал утром помолодевшим, весёлым, привозил тайменей, линков, однажды привёз щуку и положил её на кухонный стол. Мама с бабусей своей  портновской линейкой измерили длину стола – метр тридцать:  голова и хвост рыбины свисали со столешницы.

   После работы в строительно-монтажном поезде номер 263 родители устроились в только что созданную бригаду штукатуров-маляров административно-хозяйственного отдела при Управлении Забайкальской железной дороги. Учеником взяли и меня. Таким образом, в бригаде кроме Вьюновых работала семейная пара Токмаковых – Лев и Валя - красавица, похожая на певицу Валентину Толкунову. Железнодорожные чиновники при виде очаровательной малярши не скупились на  комплименты, что вызывало ярость ревнивого мужа. Честь жены Лев готов был защищать с малярной кистью наперевес. Как-то Лев услышал комплименты в адрес своей Валентины, от ревности у него даже слюни потекли. А тут ещё вместо кисти в руках у него оказалась палка, которую используют при разгашивании извести. Этой-то палкой он и отметелил невзрачного клерка, который слишком долго, по его мнению, улыбался красавице в рабочем комбинезоне. Был суд и были два года без Валентины.…

   Работали мы по сдельным нормам – суровым и жёстким. За день обязаны были отремонтировать два кабинета: один кабинет – Токмаковы, второй – Вьюновы. Так как Вьюновых было трое, кому-то поручалась отдельная работа. Иногда к концу рабочего дня не успевали закончить ремонт, тогда приходилось оставаться и «бить» до упора.

   В восемь утра пятиминутка, развод на работы. Мы заходим в кабинет, из которого с вечера в коридор вынесли всю мебель. До обеда надо зашпатлевать трещины, побелить на два слоя стены и потолок, до которого три с половиной метра. С обеда следовало покрасить панели, оконные рамы, двери, батареи, отвести филёнку и сапожок - нижнюю часть панели, покрасить плинтус и покрыть лаком паркетный пол. Назавтра мастер Захар Салазкин, маленький весёлый татарин, пуще всего на свете боявшийся, что его суровая мать узнает про тайную любовь к свинине, принимал работу. Если находил капли краски или следы извести на розетках, выключателях, если на потолке и стенах были полосы, мы лишались премиальных. А заработки по тем временам были большими: в месяц мы выгоняли по двести пятьдесят – двести восемьдесят рублей при среднем окладе инженера в сто двадцать.

   Летом 1977 года отец уволился и вернулся к тому делу, для которого, возможно, и был рожден – к охоте. Ненавязчиво сделал так, чтобы и я уволился и ушёл с ним в тайгу, что очень обидело маму, она часто выговаривала ему:

   - Вот вы ушли, вместо вас мастер Захар взял какую-то Нинку со стройки. А работает она спрохвала* да и леса** требует, а кто их будет городить?

   Надо заметить, что высота комнат в здании Управления железной дороги была три с половиной метра. Лишь на четвёртом этаже, самом верхнем, до потолка было четыре метра – это был самый сложный этаж. Но ни лесами, ни козлами мы не пользовались, потолки белили с пола, кисти к длинным палкам крепились особым узлом (таким узлом крепятся оглобли к копыльям саней, причём, развязывается узел за секунду, одним движением). Мама ещё долго дулась на отца. 

   А он заключил четыре договора: с «Центрсоюзом» на добычу пушнины; с «Охотсоюзом» – договор на добычу дикого мяса; через магазин «Мотылёк» - договор на отлов животных для переселения их на другие территории и ещё договор с одной организацией, уже не помню названия, - на добычу тушек диких животных для таксидермистов. В семидесятые и в начале восьмидесятых во многих витринах магазинов, вплоть до галантерейных, было модно устраивать композиции: одна белочка сидит и держит в лапках кедровую шишку, а другая взбирается на дерево. Или зайчик, сидящий на куче ваты, изображающей снежный сугроб. Или колонок на каменной россыпи… То было золотое время для таксидермистов, их завалили заказами на изготовление чучел. Но это ещё было и золотое время для охотников. При заготовке пушнины беличья шкурка по первому сорту стоила два рубля пятьдесят копеек.  Таксидермисты платили за шкурку три рубля тридцать копеек, при этом головка должна оставаться неповреждённой. И шкурку снимать не надо, тушка замораживалась с подвёрнутым хвостом.

   Таким образом, у отца имелись четыре договора. Соболей он тоже добывал, но половину оставлял для себя.  Официально я не был оформлен, хотя работал наравне с отцом.

   По охотничьим понятиям нам отвели шикарный участок – вершина реки Оленгуй, в тридцати восьми километрах выше села Ленинское. Это были богатые угодья: крутые распадки, скалы, отстои, листвяк и кедрач, россыпи – самые изюбриные, козьи и кабарожичьи места. А значит, там полно хищников – рысь, росомаха, соболь, волк. На волков у нас не было разнарядки, если мы и добывали их, то лишь попутно, разбрасывая привады, начинённые стрихнином. Иногда отец настраивал капканы. На рысь и росомаху с осени поставили небольшие срубы из тонких брёвен с вертикальной плахой, которая ходила в пазах. По снегу поставили их на лыжи и раскидали по тайге. Для каждого животного приходилось придумывать свои ловушки: животное не должно погибнуть или пораниться. Впрочем,  был предусмотрен ещё и карантин: животные две недели выдерживались во внутренним дворе магазина «Мотылёк», за это время выявлялись болезни, раны и увечья, нанесённые при поимке. В этом случае, не выплачивая денег, приёмщик возвращал тушку. Если животное было здорово, надо было расписаться в ведомости и получить деньги. Кабарга и коза стоили по восемьдесят рублей, рысь и росомаха – по двести, заяц – четырнадцать, белка – десять, бурундук почему-то стоил шестьдесят копеек.

   Зайца ловили петельками из нихрома. Оптимальный диаметр проволоки – 0,4 миллиметра, такая проволока выдерживает тринадцать скруток. Если зайчик нужен живой, в петельку вплетали сантиметровый кусочек алюминиевой проволоки. Самые частые повреждения – вытертая шерсть на шее и пораненные лапки. Чтобы избежать этого и сдать таксидермистам неповреждённую тушку, зайчика ловили на очип: петелька свисала над тропой с длинной жерди, дальний комлёвый конец которой ставился на рогульку. При рывке жердь соскакивала с рогульки и зайчишку поднимало над тропой. Он так и застывал – аккуратным столбиком. Повторю, для каждого животного приходилось придумывать свои ловушки…

   По первому снегу мы набили путики. Отец научил ставить капканы на соболя и колонка – это целая наука. Показал, как маскировать петли на зайца, косулю, кабаргу – ставить таким способом, чтобы петля не затягивалась и зверёк оставался живой. Или же наоборот, затягивалась мгновенно. Как определить по следу на снегу, давно ли его оставило животное – час назад или четыре, или это и вовсе вчерашний след. Про недавний след на снегу охотник не скажет – «свежий». Он скажет – «тёплый». Он и вправду нежный и мягкий, как губы. Через час след чуть-чуть грубеет и становится похожим на обветренные губы. А вот «свежий» след бывает летом – по росе, по траве, по земле.

   О зайцах. Такое впечатление, что живут они колониями и какой-то старший заяц руководит всеми. Могут месяц кормиться на одном участке, потом, словно после собрания, все собираются и уходят в другое место – все, до единого. Через какое-то время все также дружно возвращаются.

   Помимо ловушек необходимо было подновить зимовья, заготовить дрова, и много чего другого. Добраться до участка в тёплое время можно было только пешком, прижимы и скалы не позволяли использовать лошадей. Основной завоз начинался по морозу, когда ставала река. Ставала – название условное, река часто кипела, шли наледи, после них можно было угодить в пустолёд. А ещё следовало наделать клетки для животных, чтобы держать их до прихода машины. Надо было сделать ящики с заплечными ремнями для переноски пойманных зайцев.

   Раз в неделю на ближнее зимовьё добирался старенький грузовичок ГАЗ-51, каких в семидесятые годы в городе было ещё достаточно. Приёмщик забирал клетки с животными и увозил их в Читу на приёмный пункт во двор магазина «Мотылёк» на углу улиц Ленина и Курнатовского.  По договору с «Охотсоюзом» ежемесячно на зимовьё приезжал ещё один грузовичок и приёмщик завешивал и загружал в кузов изюбрятину и сохатину.  Тушки на чучела забирал старинный друг отца дядя Лёня Романенко с женой Ниной, той самой, которая неприветливо встретила маму в общежитии в первый день её приезда в Читу. Они приезжали на древнем голубеньком запорожце, окна которого были затянуты льдом. Эту смешную машинку называли «горбатым». «Горбатый» довольно легко преодолевал наледи и снежные заносы, проскакивал пустолёд… Тётя Нина выполняла очень важную работу: она держала паяльную лампу и оттаивала дырку в лобовом стекле. Через   эту-то дырку, как из амбразуры, дядя Лёня следил за дорогой.

   В области работали несколько бригад на живоотлове, случалось частенько, что зайцев привозили столько, что не хватало места в карантине. Тогда, к нашим хлопотам и радости дочери Наталки, какое-то время приходилось зайцев держать дома под кухонным столом, который отец огородил деревянными решётками. Хлопотно было кормить и поить. Но главное неудобство было ночами, когда зайцы вставали на задние лапы и   начинали барабанить по стенам. Стоило забарабанить одному, как остальные вставали на лапы вдоль стены и поддерживали товарища. Впечатление такое, словно дом среди ночи захватила рота барабанщиков. После нескольких бессонных ночей терпению родителей приходил конец. Поутру я отлавливал зайцев, отец рассаживал их по мешкам и мы шли с женой и дочкой в лес к телецентру. Сколько было радости и визгу дочери, когда мы выпускали их среди сосняка: не веря в спасение, зайцы улепётывали без оглядки…  Через несколько лет за телецентром заячьи следы стали встречаться часто, а вскоре там образовалась довольно большая колония длинноухих.

   Первая зима ушла не столько на выполнение плана, сколько на моё охотничье образование. Самый дорогой, осторожный и хитрый зверёк – конечно, соболь. Целая наука насторожить капкан на соболя: капкан могут спустить сойки, капкан может не сработать из-за примерзания дужек  к снегу, зверёк может учуять посторонний запах и другие причины. Много времени и терпения надо, чтобы на морозе голыми руками установить капкан под след.

   У каждого был свой путик, в вершине которого стояло зимовьё. Через два дня   к вечеру встречались на базе, главном большом зимовье, в котором в клетках содержались пойманные животные. Для зайцев под нарами огородили закут и жили зайчишки все вместе. А вот к зимовью приносили их в больших фанерных ящиках с лямками. Ящик состоял из выдвижных пеналов, в которых помещался один заяц. Делалось это для того, чтобы в тесном пространстве они не забивали друг друга насмерть, сдирая мощными когтями шкуру.

   Охотничьи угодья покидали пешком в конце апреля, когда заканчивались свадебные игры у бурундуков. Зверьков подманивали свистульками.  Надо было выбрать место, поудобнее устроиться, в одну руку взять полуметровую палочку с петелькой из лески на конце. Полосатые зверьки на зов пикульки собирались отовсюду, забирались на плечи, голову.  Не делая резких движений, снимали их петелькой и отправляли в ящик. Рекорд: на одном месте удалось взять двадцать восемь бурундуков.

   В ту зиму отец научил меня не только ловить соболя, но и работать со шкуркой: правильно снять, обезжирить, отмездрить (4), ссадить мех.   На колонка отец придумал интересную ловушку, даже не придумал – вспомнил. Таким способом пользовались охотники Романовки, когда капканы были редкостью. Делается это так.   Берётся оцинкованное ведро на пятнадцать литров и наполняется водой. Минут на сорок выставляется на мороз. Когда вода покроется двухсантиметровым слоем льда, ведро на минутку ставят на горячую печку. Затем выносят на улицу, осторожно переворачивают и освобождают от ведра ледяной трапециевидный конус с водой внутри. Осторожно по центру проделывают отверстие, осторожно переворачивают и выливают воду. Ловушка готова!  Колонок обязательно проверит на своей территории все замёрзшие ручьи, проверит пустоты во льду, вот там-то и ставят ледяной конус на широкое основание. В отверстие бросают какую-нибудь наживку, лучше всего – рыбку. Зверёк обязательно нырнёт в ледяное ведро, а вот вылезти наружу – шансов у него нет.

   Как-то в ловушку, бревенчатый сруб метр на метр, попала рысь. Огромный самец. То, что он залезет в ловушку, стало ясно, когда вблизи сруба появились его следы. Самец учуял наживку, голову косули, и ходил вокруг, каждую ночь сужая круги. Чтобы не вспугнуть добычу, мы с отцом не подходили близко, проверяли в бинокль. И вот однажды ловушка захлопнулась. Самец был такой огромный, что весь не поместился в срубе, тяжёлая плаха, закрывая вход, рухнула и перерубила заднюю лапу. Так как раненное животное всё равно подлежало выбраковке, пришлось в щель между брёвен рысь пристрелить.  Из шкуры этой рыси дядя Паша Бурмистров из Старого двора, мастер своего дела, сшил мне шикарную шапку – предмет моей гордости и чужой зависти.

   В этой-то шапке я поехал на семинар бамовских поэтов.

   В начале восьмидесятых, самых шоколадных, самых спокойных, когда раздражителем был лишь Афганистан, на пике внимания к строительству БАМа Иркутская и Читинская писательские организации решили провести поэтический семинар молодых литераторов в Тынде. Взяли и нас, тогда ещё начинающих – Лену Стефанович, Анатолия Дурова и меня. Руководителем нашей группы был Василий Григорьевич Никонов. Промороженная

гостиница в Тынде. Нет электричества. Откуда-то принесли огарок свечи, вот при этом пещерном свете по кругу читаем стихи. Все в шубах, шапках. На мне та самая… Поездки по БАМу, выступления. И вот там, между станциями Кувыкта и Хорогочи, написал я короткое стихотворение. Стихотворение так себе. Но неожиданно оно нашло продолжение. Вот эти строчки:

Есть минуты, когда проверяются люди

На изгиб, на излом, словно сталь:

Та – на саблю.

Из этой же будет

В бутафорской большая медаль.

   Стихотворение посвятил и подарил Борису Макарову, но не нашему забайкальскому поэту Борису Константиновичу Макарову, а молодому поэту Борису Макарову со станции Кувыкта.

   Через несколько лет после нашей поездки в Читу санитарным рейсом доставили поэта Бориса Макарова. Уже не помню точно, кажется, была какая-то серьёзная авария. Требовалась срочная операция и требовалось много крови. Неуёмная и неистовая Лена Стефанович, когда надо было кого-то спасать, обстоятельный Коля Ярославцев и я организовали целое движение по сбору крови. Подключили всех литераторов – молодых и известных, журналистов, творческих людей. И вот здесь люди повели себя по-разному.  Кто-то сдавал кровь без лишних вопросов.   Кто-то начинал расспрашивать: что, да как, да почему.   Кто-то сказывался больным.   Кто-то честно отказывался.

   Операция прошла успешно. Борис Макаров выжил…

   Возвращались поездом через Тынду. Мне выпал билет в одно купе с Геннадием Машкиным и ещё двумя иркутянами, фамилии забылись.

Геннадий Машкин, хороший прозаик, талантливый рассказчик, весёлый человек, к утру загрустил – у нас закончилась водка. Мы вывернули свои карманы, наскребли какую-то жалкую мелочь. Поезд начал притормаживать и наконец остановился: за окном Нерюнгри. И вот тут грустный взгляд Машкина остановился на моей шикарной шапке…  Шапку я продал здесь же на перроне за три бутылки водки, которых нам в аккурат хватило до Читы. Расставаясь, горячо обнялись. В глазах Геннадия Машкина снова плеснулась грусть…

  … Ловушки необходимо было проверять каждый день: животные могли погибнуть, замёрзнуть, на них могли напасть хищники; уснувшие животные также могли быть съедены, а мех соболя, колонка, горностая могли постричь мыши.

   Жили мы с отцом в одном базовом зимовье, но путики разные, у каждого по два - один по пушным местам, другой по открытым зверовым - дикое мясо заготавливали для госпромхоза. Обход каждого путика занимал два дня, ночевали в промежуточных зимовьях.  Возле каждого зимовья был лабаз для хранения мяса.

   И вот, как только начинает светать, расходимся мы с отцом - каждый в свою сторону. Однажды он ушёл, а я на минуту замешкался. Выхожу, подпираю дверь палкой. И уже было пошел, как вдруг надо мной синичка - цвень! Цвень! Цвень!. Над самой головой вьётся, чуть не садится. Экая досада, думаю. А потом как кто-то меня толкнул, вернулся, отрезал ей кусочек сала и повесил на ниточку…  В то утро с собой взял карабин: на открытых местах стрелять приходится издалека.

   Первый день прошёл впустую. Видел коз, но слишком далеко и были они в густом ернике, пуля обязательно срикошетит. Хотел подойти ближе, но меня заметили и семейка ушла.  Такой же пустой день оказался и назавтра. Без всякого настроения возвращаюсь на базовое зимовьё. Осталось рукой подать, километра четыре-пять. Прохожу мимо увала. Думаю, дай-ка поднимусь, сверху виднее, может… Поднялся. Наверху лежит сосна в обхват, хвоя уже пожелтела - дерево упало летом. Подошёл  к дереву, присел. Закурил, тогда я ещё курил. А день такой ясный, солнечный, тихий, совсем не зимний. А потом прилёг на ствол. И разморило меня. Задремал. Куда теперь уже торопиться: вот оно рядом - зимовьё.   Не знаю, сколько прошло времени, может, с час, может, больше. Только проснулся я от цвеньканья синички, прямо надо мной - цвень! Цвень! Цвень!. Проснулся сразу, как просыпаются собаки, но не шевелюсь и даже глаза не открываю, чувствую опасность, кто-то пристально на меня смотрит. Чуть-чуть прижал рукой цевьё карабина - стоит рядом, в стволе патрон. Понимаю, что опасность сверху, где крона. На всё ушли какие доли секунды. Вскакиваю, разворачиваюсь: метрах в четырёх изготовилась к прыжку рысь. Она одним махом в кусты багульника и ушла.

   А синичка улетела. Конечно, не та была синичка, их сотни в тайге. Но каким-то непонятным образом всё связано. Та синичка забрала из моей жизни десять минут, а эта спасла всю жизнь. Хотя вряд ли рысь осмелилась напасть, скорее, с её стороны это было просто любопытство.

   За все годы таёжных скитаний помню лишь один случай нападения рыси на человека, произошло это в Шара-Талинской геологической партии. Два горняка возвращались с канав в лагерь, рысь прыгнула сзади на плечи впереди идущего Вити Малого, двухметрового грузина с огромными плечами. Витя Малый оторвал лапы от плеч и забил насмерть рысь о ближнюю лесину.

   Может быть, это мнительность, но в тайге просыпается интуиция: часто, ещё не выходя из зимовья, я знал, пустой будет день или добычливый. А иногда интуиция может спасти жизнь.

   Как-то отец добыл изюбра. Мясо на санях перевёз до зимовья и поднял на лабаз. А голову забрал для наживки в сруб. На месте разделки возьми да и поставь волчий капкан. И влетел в него волк. Отец подошёл, посмотрел и решил, что волк околел. Поставил тозовку к дереву и уже шагнул было к волку, чтобы нагнуться и освободить дужки капкана, но что-то его насторожило. Отец замер, присмотрелся и заметил лёгкий парок у морды зверя. А ещё заметил, что волк медленно прижимает уши – для прыжка…

   Однажды в сруб попала рысь. И хотя сруб закреплён на широких лыжах, тащить по тайге без дороги такую тяжесть, настоящая мука. Взяли мы верёвки и уже было отправились, как отец остановился: «Вот думаю, взять тозовку или нет, всё-таки лишние три килограмма…» А потом решительно добавил: «Чую, понадобится», и закинул мелкашку на плечо.   Поначалу рысь металась в срубе, мяукала, а потом успокоилась и затихла. Мы впряглись в лямки и потащили. Настроение хорошее: не каждый день такая удача!   До зимовья осталось рукой подать, километра три. Подошли к широкой пади и остановились перекурить. И заметил отец на той стороне глухарей, что расселись в закрайке на лиственницах. До них метров триста – триста пятьдесят. Стоит нам выйти на открытое место, как птицы снимутся и улетят. На прицельной рейке самое дальнее расстояние – двести восемьдесят метров. Сидим.  Думаем. Рысь завозилась в срубе. И тут вижу, на лице отца появляется хитрое выражение: «А ну-ка, давай патроны!»

   Отец высыпал с десяток чёрных патрончиков, аккуратно переломил их и отделил пули. Из двух патрончиков ссыпал порох в один, затем из следующих двух сделал один. И так далее. Вставил на прежнее место пульки. И получилось у нас пять сдвоенных патронов. Отец велел мне взять бинокль и настроить резкость: «Смотри за нижним правым…». И стал выцеливать с упора. Выстрел.

   - Голову опустил, вниз посмотрел.

   - Значит, обнизил.

   Выстрел.

   - Голову вверх поднял.

   - Вижу. Обвысил.

   Выстрел. Обламывая ветки, глухарь бесшумно рушится вниз.

   - Целю правого, выше.

   Выстрел. Упал второй.

   - Целю правого верхнего.

   Выстрел. Падает третий.

   Отец отставляет тозовку и говорит:

   - Хватит. Одного оставим себе, двух отправим домой матери.

   Как только мы ступили на чистое место, стая глухарей, как по команде, улетела.

   Глухарей подобрали и положили на сруб. И хоть ноша потяжелела,  мы этого не заметили.

    Признаюсь, уже  позже я много раз пользовался способом, показанным отцом.

*Работать спрохвала – работать спустя рукава. (Орловский говор).

**Леса – высокие кОзлы с широкой площадкой.

                                                    РЫСЬ

     В девятом классе в зимние каникулы отец взял меня на охоту. На автобусе мы доехали до села Черемхово, переночевали у родственников отца, вот только ни имён, ни фамилий ни в памяти, ни в дневнике  не сохранилось. Чуть свет на ГАЗ-69А (со скошенным задом) – предшественнике ГАЗ-69, выехали в тайгу. У зимовья  мы выгрузили вещи, оружие, продукты, машина развернулась и ушла в село. Мы остались в белой тишине. Зимовьюшко   маленьким окошком с одинарным стёклышком смотрело на заснеженный ключ. Высокая завалинка, под самое окошко, опоясывала с трёх сторон бревенчатые стены, дверь с войлоком, прибитым рейками. Кругом то ли сосны, то ли кедрач, сразу не понять – всё в снегу.

   Растопили чугунную печурку, я взял чайник, направился было на ключ, ищу глазами топорик – нарубить лёд. Отец спрашивает:

   - Ты чего это весь извертелся?

   - Топорик ищу.

   - Вона, - отец кивает на узкий подоконник. Я смотрю: лежит обыкновенная велосипедная спица, остро заточенная с одной стороны и загнутая под ручку с другой.

   - Бери, бери, лучше всякого топора. Топором всё лицо крошкой закрошишь. Найдёшь трещину, начинай скалывать. Да ещё и ведро захвати.

   Иду на ручей. Снег глубокий, едва не заваливается в унты. Возвращаюсь к зимовью, беру прислонённую к стене совковую лопату. Прокапываю тропинку, расчищаю небольшую площадку на льду. Начинаю острым углом царапать заснеженный лёд. Стоп! – лопата находит трещину. Отступаю немного от неё и начинаю скалывать лёд. Удивительно! Лёд скалывается сразу, большими кусками, без крошки. Через пару минут чайник и ведро наполнены. Век живи – век учись!

   За чаем отец объясняет мне распорядок дня. Завтра мы пройдём по кругу, что-то вроде разведки. Послезавтра он возьмёт продукты, оружие и с утра уйдёт на другое зимовьё, что километах в пятнадцати выше по ключу. На неделю я останусь один. На двоих у нас две тозовки и две дробовки. У меня – ТОЗ-8, подарок отца после пятого класса и курковка шестнадцатого калибра – подарок после восьмого класса. У отца  тоже тозовка и мой подарок с первой зарплаты после восьмого класса – двуствольная бескурковка шестнадцатого калибра.

   - Ружьё не бери, ходи с тозовкой. Я тоже не возьму, оставлю здесь.

   - Тогда зачем же?

   - Это на последний день. Мужики приедут на загоны.

   Собак у нас нет. Белковать без собаки называется «работать на слух». По листвяку работать на слух одно удовольствие, особенно, если стоят серьёзные морозы. Выходишь из зимовья едва начинает сереть. В это время белка покидает  гайно и активно кормится. Через каждые метров сорок-пятьдесят останавливаешься, поднимаешь клапаны шапки, замираешь и слушаешь. Чем сильнее мороз, тем дальше слышно. Поскребушки белки по стволу, её работу с шишкой слышно метров за двести. Уже рассвело. На голых, без хвои, лиственницах, на берёзах без листьев белочку видно издалека. На такой охоте можно и без собаки. Если и встречается в развилке беличье гайно, можно не подходить, не скрести сучком по стволу – всё равно в это раннее время хозяйки дома нет. Так уж, разве что для очистки совести… Но как охотиться на слух в кедраче? Ладно, завтра посмотрим.

   Чуть свет выходим  из зимовья. В рюкзаках капканы, заячьи петли, котелок, отварное мясо и хлеб завёрнуты в тряпицу – от мороза. Встретился выводок рябчиков, из которого выбили четыре. В одном месте, где в ключ спускается россыпь, снег сильно избеган колонком, отец ставит капкан. Сначала присыпаем снег трухой из дупла, на труху отец расстилает бумажную салфетку, дужки капкана прикрывает салфеткой, на которую снова трусит труху – чтобы не примёрзли.  Над капканом подвешивает рябца, сверху закрывает его лапником – от соек, которые первые находят приваду. Пакостливые птицы!

   Второй капкан ставим под выворотень и закрываем корьём, оставляя лишь лаз для зверька.

   С десяток заячьих петель раскидываем в ольховнике на тропах.

   Белка кормится верхним этажом, на землю спускается неохотно, хотя следов много. Среди старых отец выпутывает три «тёплых» следа. Белочка прячется в густых сосновых лапах, за ветками, стволом. После выстрела её тушка повисает в развилке. Приходится отстреливать ветку, эту работу отец доверяет мне. Дважды пересекаем старый след соболя.

   Обедаем в каком-то узком и коротком распадке. Обратным ходом взяли ещё двух белочек и трёх рябцов.

   За ужином отец говорит, что с осени договорился с родней, которым принадлежат эти участки, о нашем приезде. Поэтому участки не обловлены, не отстреляны.

   - Мы же без собак, снимем чуток белки. После нас они здесь с собаками нафугуют.

   Только начинает сереть, отец уходит.

   Назавтра снимаю трёх зайцев, четвёртого порушила рысь. В первый капкан попал колонок. Во втором раскрылатилась и замёрзла сойка: раскидала корьё и проникла в лаз. Что за обоняние! В той стороне ночных следов больше не встретил, значит, он один здесь обитал. А вот на месте вчерашнего обеда рыжий наследил – пристроил капканчик в гнилой  дупловине, на приваду пустил ту же сойку. Только отошёл, пересёк ночной  соболиный следок, который тянулся к отцовскому зимовью. Да, без собачки работать в кедраче – трата времени…

   На ужин достал замороженных пельменей, поставил на печку алюминиевую миску с кружком мёрзлого молока, заварил чай. Дрова прогорели, за дверцей полно алого изнывающего жара. Керосиновую лампу задул, зимовьё слабо освещается полной луной, которая лезет в маленькое окошко. Лежу на нарах, вспоминаю прошедший день, упущенную белочку, которую никак не мог выгнать на удобное место. Как ни обходил кедрину, белочка пряталась за ствол. Задним умом соображаю, что надо было отойти подальше и сбить сучок на другой стороне: белка сама бы выскочила под выстрел… Вспоминаю распадок с удобным изюбриным отстоем… И вот тут чувствую, что рядом кто-то есть. Не слышу, а именно чувствую. И в это время в зимовье темнеет, словно кто-то заслонил оконце. Осторожно приподнимаюсь на локтях: на завалинке, перекрывая луну, стоит рысь. Тихо-тихо, по сантиметру поднимаюсь с нар и беру то, что ближе – свою курковку. Знаю, что в стволе сидит картечь. Отжимаю спусковой крючок и без щелчка взвожу курок. Окошко над печкой, оно талое, потому вижу каждый волосок на морде: между кошкой и маленькой круглой мушкой на стволе от силы сантиметров сорок. Каждый волосок пронизан лунным светом. Хватает ума не выстрелить, понимаю, что вынесу стекло, оставлю без  окошка чужое зимовьё. Мозг работает быстро – что делать? Пока сделаю три шага до двери, распахну, заверну за угол, рысь будет далеко. Можно снять с гвоздя тозовку, которая висит на гвозде над вторыми нарами – пуля сделает в стекле маленькую дырочку. Но до ствола надо ещё тихо, как тень,  добраться. К тому же затвор бесшумно не передёрнешь, с её-то слухом! Выбираю самый лучший вариант: замираю и любуюсь – вот она, рядом! Это продолжается секунд тридцать. Вдруг рысь поводит ушами влево, затем поворачивает голову в сторону ключа, прыгает с завалинки и лёгкими прыжками уходит в сторону ольховника. Понимаю, что её заинтересовало: закричал попавший в петельку заяц…

                              ПЕРВАЯ  ВСТРЕЧА  С  МЕДВЕДЕМ

   Случилось это осенью после пятого класса. Всё лето мы с сёстрами, другом Егором Волченко и мамой провели в геологической партии, в которую отец устроился проводником, конюхом и добытчиком дикого мяса. В конце сезона отец подарил мне свою малокалиберную винтовку ТОЗ-8, старинную, тяжёлую.

   Стояла середина сентября. Только начался гон изюбров. Хорошо помню, что отправились мы на трое суток. Вовсю шли занятия в школе, теперь уже не вспомнить, каким образом меня отпросили с уроков, а отец ушёл с работы. У нас за спиной по рюкзаку. У меня на плече подаренная мелкашка, у отца – одноствольная курковка шестнадцатого калибра. На отцовском рюкзаке сверху приторочена берестяная труба, которой он подражает рёву изюбра. Наша цель – речка Никишиха. Пройти надо через Смоленские скалы, до которых от дому восемнадцать километров, а там ещё с десяток до речки. В стволе отцовской курковки патрон с мелкой дробью. Отец рассудил: всё равно так близко от города, кроме рябчиков,  никто не встретится, поэтому патроны с картечью и пулями лежат в заднем кармашке рюкзака.

   Берёзки и листвянки тронуты желтизной. Тихий солнечный день. Хвоя медленно опускается на тропинку. У нас на ногах кеды, идём неслышно. Плавный подъём к скалам. Тропинка  поворачивает влево, и мы видим метрах в десяти от нас медведя. Ни мы, ни он не ожидали этой встречи, на какую-то секунду замерли. Затем медведь сходит с тропы и издаёт рык. Отец срывает с плеча ружьё, локтем прижимает меня к себе и тихо говорит:

   - Только не вздумай бежать. Доставай из кармашка патроны.

   Странно, но испуга не было. Страх пришёл после, а поначалу это воспринималось как интересное приключение. Я расстёгиваю кармашек, достаю патрон и передаю отцу. Он отбрасывает патрон на землю и негромко говорит:

   - Ещё. Только не беги.

   Я подаю ему следующий патрон, который он тоже отбрасывает.

   - Это дробь. Ещё.

   С третьего раза достаю картечь. Отец переламывает курковку, выбрасывает на землю дробовой патрон, всаживает картечь. И уже громко мне:

   - Давай ещё.

   В это время медведь всплыл на задние лапы, ухватился за тонкую листвянку и стал её раскачивать слева направо. А сам ревёт.  Второй патрон с картечью отец зажал между цевьём и ладонью, взвёл курок. И громко, почти криком:

   - Ну что, Миша… (дальше непечатные слова)… будем биться или мириться!?

   Медведь ещё несколько секунд поревел, опустился и одним прыжком ушёл в кусты багула. Бесшумно, даже ветка не хрустнула.

   - Подожди. Надо покурить.

   Отец не за себя, за меня испугался. С медведями он уже встречался не однажды, дома даже шкура есть, которой я по глупости обшил собачью конуру – для тепла, и в которую Волга залезла лишь в самые морозы.

   А меня стала колотить дрожь.

                       ОТКУДА   ПОШЛИ  «ДИКИЕ  БРИГАДЫ»

   Как я уже писал, после работы в редакции газеты «Забайкальский Рабочий» отработал летний сезон 1982 года горняком в геологической партии на севере области, а с 1983 – го на семь лет связал себя с «дикими бригадами».

   В советское время на центральной улице города, улице Ленина, находился магазин «Малыш», это что-то вроде детского мира. Сразу за ним – магазин «Мясо-молоко». А дальше – магазин спортивных товаров – «Старт». Время расставило приоритеты. Оно смело «Малыш» - без игрушек прожить можно. Также оно убрало «Старт» - можно прожить и без теннисных ракеток. А вот магазин «Мясо-молоко» остался – без продуктов не прожить при любом строе. Но продуктовый магазин был с двойным дном: если обойти дом по улице Курнатовского и зайти во двор, то в  здании находилась единственная в городе шашлычная. А к шашлыку можно было взять рюмочку коньяку. Это было чем-то вроде мужского клуба. Думаю, время несправедливо отнеслось к шашлычной – можно было и сохранить. Эй, там, в накомарнике, слышишь – несправедливо это!

   Правее двери шашлычной была другая дверь на лестницу,  которая уводила на второй этаж – Центросоюз. Вот работникам этой потребительской организации я, чуждый зависти, завидовал по-настоящему: о таком соседстве можно было только мечтать! И работал в Центросоюзе  заведующим  отделом очень предприимчивый человек лет тридцати. Впрочем, не предприимчивых в этой организации не было.  Человек, имени которого я не стану называть, которого и теперь иногда можно встретить на читинских улицах – уже постаревшего, с палочкой, - сыграл ключевую роль в создании «диких» бригад. Сыграл, даже не догадываясь об этом.

    В конце семидесятых годов прошлого века зачастили в Забайкалье московские экспедиции из Всесоюзного института лекарственных растений (ВИЛАР). Экспедиции работали каждое лето. Расхожее утверждение, что на планете уже всё открыто, что новых открытий сделать невозможно, не соответствует действительности. Очень даже не соответствует. Экспедицией руководила научный сотрудник Александра Петровна Исайкина, которая и открыла ранее неизвестное науке растение, которое по праву первооткрывателя назвала «вздутоплодник сибирский». Конечно, местному населению это растение было известно испокон веку и называли его «конская трава» - этой травой были покрыты все южные, юго-западные и юго-восточные склоны сопок на территории, ранее называемой Даурией. А вперемешку с этим вздутоплодником рос другой вздутоплодник – Турчанинова. Растение давно известно и открытое. Верхняя надземная часть одного растения  ничем не отличалась от другого и походила на ботву обыкновенной моркови. Почти.  Стоило посмотреть под определённым углом, у вздутоплодника сибирского виден был голубоватый налёт, такой цвет бывает у капустного листа.  Когда сделали анализ, пропустили через экспериментальный фармакологический  завод при Четвёртом управлении Минздрава, то ахнули: вздутоплодник сибирский содержал фловерин в чистом виде! До этого Советский Союз покупал в Японии фловерин, полученный синтетическим путём – покупал очень небольшими партиями. Только на золото и только для  руководства СССР.  А свойства этого препарата уникальны - пониженное давление он поднимал до уровня нормального, а повышенное – опускал до нормы.

    На третий год люди Исайкиной заготовили триста килограммов. После этого Советский Союз отказался от закупок в Японии и перешёл на собственное сырье. Когда предприимчивый заведующий отделом узнал цену за килограмм сырья, пересчитал на объём, у него закружилась голова. И он решил эти заготовки взять в свои надёжные руки. Тем более, основания и все шансы у него были: во-первых, все заготовки лекарственного сырья обязаны были происходить через Центрсоюз. Во-вторых, растение занесено в Красную книгу, а заготавливать краснокнижное растение можно было лишь в качестве исключения, которое  мог дать облисполком по ходатайству  Центрсоюза. Кроме того – растение является эндемиком и на планете больше нигде не встречается. В-третьих, экспедиция в составе восьми человек, семь из которых интеллигентные москвички, физически не в силах были дать тонны сырья. Заведующий отделом договорился с Александрой Петровной Исайкиной о том, что он создаст бригады и обеспечит фармакологический завод сырьём, которое будет сдавать через районные заготконторы – структуры ему подвластные. На том и порешили.

   К 1983 году московская экспедиция провела огромную работу. Ботаники определили ареал этого растения, основные плантации, категорию грунта (песок, дресва, дёрна, камень) и определили запасы в пересчёте на сухой корень с 13 – ю процентами влажности. При умножении на стоимость в два рубля двадцать копеек цифра получалась астрономическая! Москвичи для работы будущих бригад оставили составленную подробную карту. Второй экземпляр увезли в Москву.

   В начале мая предприимчивый заведующий отделом увольняется, а заодно и прихватывает из сейфа единственный экземпляр карты. А ещё -  и гербарий с растением. Тоже – единственный.

   И вот тут на горизонте появляется Валентин Корнилович Сухарев. Встреча происходит в шашлычной – под хороший коньячок и отличный шашлычок. В голове заведующего уже оформилось  безбедное будущее для отдельно взятого  человека, оно захватило его и ему требовалось с кем-нибудь поделиться. Только не с Валентином Корнилычем! Сухарев, главный авантюрист области, какие появляются раз в сто лет, чуял слабое место в системе, как видит дефектоскоп невидимую трещину в рельсе. Таким людям скучно ходить каждый день на работу.  Такие люди ломают систему, но никогда не становятся миллионерами, все деньги они вкладывают в очередную авантюру, затем в следующую – и так до тех пор, пока не прогорают окончательно.  В должности директора издательства Сухарев умудрился проложить железную дорогу до склада, где хранились огромные рулоны для газетной бумаги, это на школе 17.  Причём,  дорога нигде не числилась, не стояла на балансе – проложена была лишь за счёт личного знакомства с военными начальниками. По сути, она являлась частной – это в семидесятые-то годы, в расцвет застоя! Впрочем, эта дорога существует и до сего дня. Так же, левым способом, он выпустил  книгу городских телефонов – огромный талмуд в плотной зелёной обложке.   Все его авантюры были тесно связаны с финансами и чрезвычайно интересовали всякие надзорные органы. Такие люди как Сухарев, чувствуют опасные сквозняки,  куда-то исчезают  на год-два, где-то скрываются, ждут, когда утихнет очередной скандал, а через несколько лет являются  с очередной сумасбродной идеей, способной перевернуть мир.  

    … Валентин выскребает из кармана деньги и прикупает коньячка.  Под коньячок Сухарев выспрашивает все детали идеи, внимательно выслушивает. Затем выворачивает потайной карман, достаёт заначку,  припрятанную от жены Миды Анатольевны, покупает коньяк и предлагает продолжить дома у заведующего. Дома у заведующего Сухарев даёт выкушать коньяк хозяину и выпрашивает у него до утра карту, так сказать, для тщательного ознакомления. И в полночь вваливается ко мне домой. Надо сказать, почти трезвый. Я беру фотоаппарат, несколько упаковок фотоплёнки и мы идём к нему домой в район стадиона ЗабВО. Устанавливаем штатив и, заменяя плёнки, до утра перещёлкиваем по сантиметрам целую простыню карты – весь юго-восток Забайкалья. Утром Сухарёв возвращает карту заведующему и равнодушно говорит:

   - Ерунда! Я-то думал, что-то такое…

   Следующие несколько дней мы печатали проявленные плёнки. Таким образом у нас оказался  чемодан фотографий карты ареала вздутоплодника.

   А события развивались своим чередом. Будущий Александр Иванович Корейко покупает одноместную палатку, спальник, миниатюрную жестяную печку, будильник, пачку парафиновых свечей, консервы и едет в Калганский район в село Чупрово, возле которого, если верить карте, находится самая богатая плантация вздутоплодника сибирского. В селе он попросил указать место, где прошлым летом стояли лагерем москвичи. Поставил палатку, разогрел банку тушёнки, забрался в спальник, выпил коньячку и развернул заветную карту. И перед будущим миллионером поплыли волшебные картины завтрашнего дня: практически Рио-де-Жанейро, пароход, белый костюм… Теперь уже никто не скажет, как было на самом деле: то ли карта упала на горящую свечу, то ли свеча упала, то ли печка раскалилась и от неё вспыхнула палатка. В огне уцелели заведующий, который вылетел в одних кальсонах, и жестяная печка. Таким образом, была навсегда утрачена единственная в Забайкалье карта (о нашей с Сухаревым карте никто не знал) и единственный экземпляр гербарийного вздутоплодника. Новый Корейко не состоялся.

   А через пару недель мы с Валентином появились в селе Чупрово и повторили вопрос: где стояли москвичи. Нам указали идти вверх по Чупровке, мол, не пройдём мимо, там палатка сгорела. Мы быстро нашли лагерь бедолаги, вот только печки не было – её утащил кто-то не менее предприимчивый из местных мужиков.

   Утром чуть свет мы взяли лопаты и огляделись: где то самое растение? Растений много, какое – то самое? Спросили у чабана, гнавшего отару.

   - Откуда мне знать! Кажется, ту траву копали, - он показал на склон. И уже отъехавши, крикнул:

   - А можа и нет… А как она пахнет?

   - Деньгами.

   На свой страх и риск начали выкапывать корни травы, похожей на морковную ботву. Сразу стало ясно, что у нас что-то не то с технологией: с такой производительностью если и можно было заработать, то лишь на чёрный хлеб без соли.

   Ужинали без настроения. Похоже, вся затея оказалась мыльным пузырём.

    Однако такие люди, как Сухарев, не сдаются. Недаром Валентин пошёл в отца. А отец его, Корнилий Еремеевич, прошёл всю Гражданскую войну, был красным командиром, хлебнул репрессий, был приговорён к расстрелу красными и белыми, был реабилитирован, был награждён орденом Красного знамени, стал почётным гражданином города Читы: его портрет можно увидеть на улице Ленина среди других портретов читинцев, удостоенных этого звания. Словом, было в кого. Чуть свет Валентин ушёл в Чупрово, поймал попутку и к началу рабочего дня был в калганской заготконторе. И приступил к работникам с расспросом: как выглядит растение, которое заготавливали москвичи? Но никто не видел самого растения. Мешки с корнем – да, видели. Взвешивали, но мешки были зашиты, а как  выглядит растение – бес его знает!

   Расстроенный Валентин Корнилович возвращается в лагерь. И видит такую картину: рядом с нашей палаткой стоит ГАЗ-66. Какие-то люди выгружают спальники, ставят палатки, словом, видит непонятную суматоху: вернулась на старое место экспедиция Александры Петровны Исайкиной, им надо доделать съёмку одного квадрата. Здесь и сама начальник экспедиции, ходит вокруг вороха нами заготовленных вчера растений и смеётся: мы заготовили вздутоплодник Турчанинова.  Помогаем москвичкам поставить лагерь, устраиваем праздничный ужин, москвички поют под гитару бардовские песни, я читаю стихи, Сухарев щедро рассказывает куски из своей авантюрной жизни.

   В самый разгар праздничного ужина появляются подвыпившие парни из Чупрово. Они настроены агрессивно, ищут повод для драки. Их пятеро, нас с Валентином двое. Женщины и москвичи не в счёт. Незаметно придвигаю к себе лёгкий ломик Исайкиной. Сухарев замечает моё движение и садится ближе к своему лому. Замечает это и Александра Петровна. Она мило улыбается и обращается к местным:

   - Ребята, а давайте чай попьём. Я вас угощу сгущёнкой и джемом.

   Исайкина удаляется вроде бы в палатку, но проходит мимо и что-то ищет в траве. Наконец она распрямляется и подходит к костру с пучком неизвестной мне травы и заваривает её.

   - Сейчас заварим. А пока… - она загадочно улыбается и скрывается в палатке. Через минуту появляется с бутылкой водки. Среди гостей оживление. Мы с Сухаревым не пьём, понимаем: если впереди драка, водка только навредит.  В два приёма пришедшие уговаривают бутылку.

   На недолго агрессия гостей пошла на спад. Но вот всё решительнее, всё злее голоса, пошли маты. Мы с Сухаревым пытаемся встать, но Исайкина нам мигает: мол, сидите. Нам пока непонятна её игра.

   - Ну, что, ребята, наверное, заварилось. Давайте ваши кружки. Только уговор – выпить до дна. Кто выпьет до дна – тому сюрприз.

   В ожидании сюрприза гости тужатся, но выпивают настой, предложенный им Александрой Петровной. Исайкина весело шутит, говорит что-то необязательное. Наконец, один спрашивает, мол, где же сюрприз. Но тут же лицо его меняется, он делает какое-то непонятное движение и выпускает из штанов громкую очередь.

   - Ты чо? – с удивлением спрашивает его товарищ и выпускает такую же очередь, только посолиднее, с басовитыми нотками.  Потом – третий, четвёртый, потом – все, то враз, то по очереди. Наконец, они подхватываются и исчезают в сторону села. Исайкина смеётся, показывает траву и называет какое-то латинское слово.

   -  В народе эту траву называют, прошу прощения,  пердунчик. Отвар этой травы имеет удивительные свойства. Стоит выпить кружку, как в желудке начинается сильное газоотделение и в то же время расслабляются сдерживающие мышцы. И поделать с этим ничего нельзя. Так что есть способ получше ваших ломов, - это она говорит уже нам с Сухаревым, который чрезвычайно заинтересовался: - Ну-ка, ну-ка, есть у меня кандидат…

   Назавтра москвичи показывают нам вздутоплодник сибирский, показывают, как правильно его заготавливать, сушить, паковать – все тонкости. Через несколько дней, закрыв квадрат, они уезжают. На прощанье Александра Петровна дарит мне собственный инструмент – ломик с приваренной крестовиной. Ломик тонкий, лёгкий, сделан из шведской буровой стали, он прослужил мне все семь лет работы на корнях. Жив он и до сих пор. В то время как обычные толстые тяжёлые ломы хватало на сезон работы.

   Началась изнурительная  работа. Надо было освоить приёмы, научиться рационально использовать каждое движение, для этого мы занялись хронометражем. В первую неделю мы выгнали по сорок рублей в день, если перевести на месячный заработок, то получилось тысяча двести рублей. Старатели на золоте в те годы зарабатывали в месяц девятьсот, от силы тысячу рублей. Вскоре мы вышли на сотню рублей в день.

    Можно было набирать бригаду. Валентин Корнилович телеграммой вызвал из Сыктывкара сына Виктора с женой Ириной, который пригласил товарищей Сергея и Павла Лимерова, я уехал в город за Лёвой Козельским. После нашего с Лёвой возвращения уехал в город и Сухарев – за женой Мидой Анатольевной и за Юрой Шумайловым. Приехали Виктор Коврижник с Сергеем Жеребятьевым.  В  лагере появились  десять не прочь подраться мужиков. Теперь уже местные обходили стороной наши палатки.

    Так начались «дикие» бригады. Они просуществовали до начала кооперативов. Как только разрешили кооперативы, мы с Валентином на основе бригад  создали один из первых в области кооператив «Казачий караул». Об этом можно прочитать в первой книге романа в главе «Кассандра в цыганской юбке».

   Через год бригад было уже несколько – все, ранее работавшие и познавшие тонкости дела, сами возглавили группы завербованных мною людей. Объёмы росли, на контейнерных площадках Борзи и Досатуя всегда стояли готовые пятитонные контейнеры, я едва успевал забирать готовое сырьё.

      Кстати, вздутоплодник сибирский переименовали, теперь он называется в честь первооткрывателя – вздутоплодник Исайкиной.

                         ЛЕВ  КОЗЕЛЬСКИЙ  И  ЮРИЙ  ШУМАЙЛОВ

  Вспомнилась  поучительная история, которая произошла на заготовке лекарственного сырья. Лев Николаевич Козельский, с которым мы работали в редакции газеты «Забайкальский Рабочий», где и подружились, чутко понимал рукотворную и неземную красоту.

      Его дочь Лариса, которую он любил пуще жизни,  попросила отца подарить ей на совершеннолетие золотые серёжки. Лев Николаевич  имел неосторожность пообещать, но чтобы выполнить своё обещание советскому человеку надо было несколько лет копить деньги, каждый месяц откладывая понемногу.  Лёва был в отчаянии – он не мог нарушить данное дочери слово, и не мог заработать таких денег. Как-то по старой памяти я забежал в редакцию и в разговоре  рассказал об одной авантюре, которую мы затевали с Валентином Сухаревым, на то время главным авантюристом области – мы решили организовать  бригаду по заготовке лекарственных трав. Лёва решил рискнуть, на месяц взял отпуск и уехал с нами в поле.

    Затея наша удалась. Мы действительно неплохо организовали работу и получили хорошие деньги. За семь лет во время летних отпусков через нашу бригаду, которая со временем стала кооперативом,  прошла добрая половина журналистов редакции, молодых литераторов и немолодых писателей – все очень неплохо поправили семейный бюджет. Одноклассники Женя Абраменко и Володя Зимин тоже отработали на корнях, правда, в разные сезоны. Приезжали на корни жена Наталья Алексеевна с дочерью Наталкой. Лагерь стоял неподалёку от села Поперечный Зерентуй на речке Драгоценке. Приехала с ними и Наташа – дочь нашего классного руководителя Надежды Васильевны Калуцкой. Были на корнях Елена Стефанович с одиннадцатилетним сыном Максимом и  шестнадцатилетней поэтессой Анной Петковой. Три сезона работали несколько человек из Белоруссии, из министерства строительства. Зимой они работали  под Новотроицком, заготавливали веточки багульника,  зашивали их в крафтмешки по тысяче штук в каждом.  По договору с трестом «Ленцвет» я отправлял мешки авиарейсами в Ленинград. Один рейс, согласно договору, загружался сотней мешков.  К 8-му марта на Невском вовсю торговали букетиками экзотических розовых цветов. Заработки на багульнике были не меньше летних.

    А серёжки были куплены и вовремя вручены дочери. А вместе с ними ещё и золотое колечко.

     Июнь 1983 года. Мы выехали в поле. Сухарев остался  в Калге в заготконторе, где плотно познакомился с приёмщицей, сочной черноволосой девахой,  и - загулял.  Мы с Лёвой поставили на уютной полянке палатку в двух километрах выше деревни Чупрово и уже с неделю жили на супах из пачек и работали на новом для нас поприще.

   Месяц назад мы с Сухаревым уже были здесь, нашли плантацию по самодельным фотографическим картам и по сгоревшей палатке несостоявшегося Корейко. Познакомились с научными работниками ВИЛАРа, которые вернулись доделать последние работы. Научились владеть ломиками, добыли первый корень, и вернулись в город за бригадой.

   Вторая половина мая вытянула из каменистой и радиоактивной калганской земли первую малахитовую траву, выдавила из липких ольховых и берёзовых почек резные игрушечные листочки и свела с ума  всё птичье население реки Чупровки, на каменистом берегу которой стояла наша палатка. Хотя, честно, Чупровка никакой рекой не была – жалкий ручеёк с гигантскими ольшинами по берегам.  Такой ольхи я больше никогда не встречал, мы привыкли, если ольха, значит, это  какой-то кустарник. Здесь же стволы ольхи были почти в обхват, они мощно вырывались к небу, затеняя собой берёзы и лиственницы. У самой воды плотной стеной стояли заросли ивняка – непроходимые дебри.  Вот в этом ивняке затеяли свои амурные игры забайкальские соловьи, у нас их зовут варакушками. Как только солнце уходило за сопки, Лев Николаевич мрачнел, начинал собирать камни на поляне и ссыпать их возле палатки. В это время у самца и самочки начиналась музыкальная дуэль.  Самец где-то в самой гуще веток старательно выводил рулады, но как только он доходил до четвёртого колена, Лев болезненно кривился и запускал в певца камень. Певец менял место и заново начинал серенаду. На третий вечер Лёва знал все его точки, знал порядок передислокации певца и кидал сразу второй камень в новое предполагаемое место, а затем и третий – на упреждение. Бедной птичке почти ни разу не удавалось закончить свою призывную песню.

   - На третьем колене он фальшивит! А на четвёртом делает лишний такт, – и Лёва озабоченно выискивал следующий камень.

   К утру охрипший соловей из последних сил выводил одно колено, за что его  бросила нетерпеливая соловушка и перелетела в соседнюю чащу к сопернику. Лев Николаевич уже собравшийся запулить камень по новому адресу, внимательно выслушал трель победителя, выпустил на землю камень, устало улыбнулся и сказал:

   - Нормально. Не фальшивит, - и пошёл отсыпаться в палатку.

   Но Лев Николаевич не только разрушил одну птичью семью и создал другую, Лев Николаевич заставил меня задуматься над спорной мыслью: не всё, созданное природой и вышедшее из рук Создателя совершенно. Я могу критически относиться к своему музыкальному слуху, вернее, к его отсутствию, но не доверять слуху Льва Николаевича Козельского, с отличием закончившего Ленинградскую консерваторию по классу гобоя и имевшего идеальный  музыкальный слух, не имею права, а это значит – соловей действительно давал петуха, прошу прощения за каламбур.

   На наш маленький мирок у ручья среди волшебных  умбровых стволов ольхи сошло благоволение Господне. Но..  но  сомнение в совершенстве изделий Создателя, осталось. Оно не просто осталось – каждый прожитый день, наблюдения, факты, встречи убеждали и убедили меня в правоте  мысли: совершенства не бывает.  Совершенства не может быть, потому что оно не имеет развития. Достигнув вершины,  дальше можно двигаться только вниз.  К счастью, совершенство возможно лишь как теоретическая категория. И если иногда  встречается женщина неземной красоты, и в ней всё совершенно: и лицо, и фигура, и походка, и стать, и голос, и улыбка, и всё, всё, всё…то надо знать, что за этим идеалом всегда скрывается какая-то внутренняя недоброкачественность, какая-то глубоко укрытая ущербность.

     Интуитивно я стал избегать красоты, выставленной напоказ, находя её подозрительной… После размышлений о соразмерности между совершенством и несовершенством, когда предмет приближается к совершенству настолько, что становится  нежизнеспособным, написалось стихотворение, написалось на любимых скалах:

Ты идеал возьми мишенью,

Но забывать о том нельзя:

Лишь те творенья совершенны,

Где есть невидимый изъян.

Он -  ускользаем, словно блики,

Он - словно суть сама со дна,

Он – как в джокондовой улыбке

Асиметрия не видна.

   Уже позже, после зимовья, тюрьмы, колонии поселения, зоны, я близко сошёлся с удивительным художником Сергеем Ермолаевичем Прудниковым, человеком суровым, молчаливым, избегающим всяческих отношений с властью. Он сам предложил написать мой портрет. А я подарил ему это стихотворение. Сергей к тому времени уже серьёзно болел, спиртного  в рот не брал, в оплату за портрет я с полгода привозил ему из деревни мясо, рыбу, молоко, сметану, творог. В последнюю встречу Сергей Еромолаевич долго ходил у холста, смотрел то на портрет, то на натуру. Потом сказал:

   - В общем-то, готово. Но… Приезжай  дней через десять, заберёшь.

   А через десять дней талантливого художника уже не было среди нас…

   А вот уроки Юры Шумайлова, иркутского журналиста, замечательного человека с редким чувством юмора, я так и не смог приспособить к себе, так и не смог приладить к своей жизни, как ни пытался.  Работал он от редакции  газеты «Советская молодёжь». На заготовку корней вытолкнули его напряжённые обстоятельства на работе, в которые он загнал  себя сам.

   Сложности начались после передовой статьи. В разгаре была кампания по искусственному оплодотворению в животноводстве – героями дня стали  осеменаторы. Юрка написал передовицу под задорным и двусмысленным названием и, будучи выпускающим редактором, сам же пропустил её в печать. Называлась она: «На каждую ферму – хорошую сперму!». Ему влепили выговор и в качестве наказания с бригадой монтажников отправили в длительную командировку по области. Задание было очень ответственным и очень специфическим – сопровождать бригаду монтажников, устанавливающую в районных центрах  памятники Владимиру Ильичу Ленину и освещать в газете митинги, где непременно должен был выступать первый секретарь райкома КПСС.

     Памятник с помощью подъёмного крана собирали из готовых бетонных блоков, которые везли на длинной автомобильной платформе.  Был в бригаде и архитектор, автор памятника, который в первый день показал, как это делается, а на второй день помахал рукой и исчез – уехал тратить свой нехилый гонорар. Негласно руководство работами перешло к Шумайлову, который, после отъезда архитектора, предложил отметить начало хорошего калыма. Бригада согласилась. Набрали в сельпо водки и устроили застолье прямо на блоках.

   Дело в том, что на платформе было два типа Лениных. Первый – лысый, указывал рукой направление, в котором следовало двигаться. В руке Владимир Ильич зажимал кепку.  Второй Ленин – в кепке, тоже указывал направление, но в руке у него ничего не было.

   …Застолье затягивалось, монтажников потянуло на песни, Шумайлов забирался на блоки и кричал петухом. Уже глубокой ночью вспомнили про памятник, на открытие которого утром соберётся население посёлка и где будет держать речь партийное начальство во главе с первым секретарём. Завели автокран и при свете фар быстро скидали готовые блоки. Памятник наспех задрапировали материей и продолжили веселье.

   Утром обалдевшей толпе и не менее обалдевшему начальству предстал бодрый Ильич, указывавший рукой с кепкой правильное направление. На голове у Ленина была вторая кепка… Шумайлова вызвали в редакцию и поставили перед небогатым выбором: или уволиться, или исчезнуть на какое-то время. Юрка взял отпуск без содержания, а тут кстати подоспел Сухарев с предложением поработать на корнях.

   Юра так и остался с нами на все  летние месяцы. Насколько я помню, вся жизнь его состояла из командировок -  у Юры Шумайлова была редкая для журналиста специализация: он выискивал и писал о забытых героях Великой Отечественной Войны, возвращал так и не найденные награды, поднимал архивные сводки, старые газетные подшивки. Но была в его работе и другая сторона, которую он не афишировал – Юра разыскивал предателей, укрывшихся от суда, разоблачал мошенников, носивших липовые награды. И делал это очень успешно, вот только в советское время писать об этом не любили.

   Если десятки и десятки пожеланий, советов, открытий, озарений, подаренных мне другими людьми, подаренных так просто, как снег ложится на плечи – без оплаты – были мною приняты с благодарностью и как-то стали частью моей жизни, то совет Юры, не знаю – к счастью или сожалению – остался почти не востребованным. Наученный своей профессией, он горячо убеждал:

   - Ты поскреби его, поскреби! Человека надо оскребать, там совсем другое! – и скрёб чёрным после корней ногтем самодельную столешницу.

   Розовые очки сбросить мне так и не удалось.

   …А ещё Юра Шумайлов умел кричать петухом.

   В дождливые дни, когда не было работы, мы с Юрой шли в деревню. Я – в сельсовет звонить в заготконтору, Юра – к своей Морячке, так все звали Валентину, воспитывавшую мальчишку от матроса-отпускника, так и не вернувшегося к родным берегам: житейские волны занесли его в какой-то чужой порт. Однако Морячка, как и другая русская деревенская женщина, не унывала, работала в доме культуры, завела курей и коровёнку. Её покос, такой же весёлый, как и она сама – разноцветный, из вязиля, ромашки, тысячелистника, астрагала - пестрел неподалёку от нашего лагеря, где она и познакомилась с Юрой. Там-то Шумайлов, городской житель, научился косить траву и в свободные минуты помогал этой молодой  женщине.

   В те дни, когда завхоз привозил нам продукты на грузовой машине ГАЗ-53 с голубой будкой, на которой самодельными буквами неровно было написано «Живсырьё»,  среди ящиков, коробок, мешков обязательно находился ящик портвейна «три семёрки» - подарок от заготконторы, для которой наша дикая бригада заготовителей, нечаянно свалившаяся на голову директора Беспалова Александра Александровича, стала не только головной болью, но и гарантией выполнения плана по заготовке лекарственного  сырья.

   Мы устраивали небольшой выпивончик. После второго-третьего стакана все вопросительно смотрели на Юру. Юра  всё понимал, отходил от стола, немножко ходил взад-вперёд, выгибал грудь, входил в образ – собирался. Затем находил какую-нибудь возвышенность, то могло быть скамейкой, пнём, камнем, в редких случаях – столом. Юра водружал себя на самодельный пьедестал и присаживался на корточки. Вытягивал шею, поводил головой из стороны в сторону и делал пробу. Обрывал себя, как бы прислушиваясь к эху и делал вторую попытку – подлиннее. И снова прислушивался. Затем откашливался и начинал пение. И одновременно начинал подниматься,  вытягивать шею и вкручиваться в пространство.  Его и без того длинное тело гибко вилось влево-вправо и становилось всё длиннее и длиннее – так извивается язык пламени и превращается  уже в ничто, в  расплавленный воздух…. Заканчивал пение он с закрытыми глазами на невыносимо высокой ноте.

   Как-то раз Юра возьми да закричи по-петушиному в деревне, чем вверг в панику всех чупровских петухов и свёл с ума деревенских несушек – они слушали, склонив головки и прикрыв глазки. С того дня деревенские петухи возненавидели  Шумайлова: стоило ему появиться в начале улицы,  они  как-то узнавали его, закатывали глаза  и впадали в истерику…

   Кроме Валентина Сухарева были в бригаде его жена Мида Анатольевна, готовившая на всех завтраки и ужины. Обедали мы всухомятку прямо на плантациях. Были ещё его сын Виктор с женой Ирой, приехавшие из далёкого Сыктывкара. Приехали с ними и друзья Виктора – Павел Лимеров и Сергей (фамилия забылась).

…Первой покинула этот мир Мида Анатольевна. Валентин остался с младшим сыном Корнеем в осиротевшей двухкомнатной квартире в районе ЗабВО.

    За Мидой Анатольевной ушёл Виктор, сгубило его пьянство.

    Дольше всех продержался Валентин Корнилович.

   Младший из Сухаревых Корней живёт под Читой в селе Адамово, занимается фермерством.

   Связь с Сергеем из Сыктывкара также утрачена.

   Следы Юрия Константиновича Шумайлова также затерялись. Позже через Интернет нашёл  статью Владимира Ходия на уход Шумайлова. Случилось это в 2018 году. 

    Паша Лимеров, заготовитель, в те годы такой же оболтус, как и все мы, по-прежнему живёт и работает в Сыктывкаре. Теперь он – Павел Фёдорович Лимеров, доктор филологических  наук, редактор журнала «АРТ», , ведущий научный сотрудник сектора фольклора ИЯЛИ КНЦ УрО Института ЯЛИ Коми НЦ РАН.   Летом 2021 года и на литературный праздник «Забайкальская осень-23» он приезжал в Читу встретиться с давними знакомыми. Корней Сухарев показал на кладбище могилу отца.

                                       ВАСИЛЬЕВСКИЙ   ХУТОР

   В конце мая 1984 года мы с Валентином Сухаревым поездом едем до Борзи, оттуда рейсовым автобусом приезжаем в село Александровский Завод. Бригада заготовителей сидит в Чите на рюкзаках и ждёт нашей отмашки, то есть, подписанного договора. Костяк бригады – прошлогодний, но пятеро новых. Списался с Сергеем Ткаченко, он вызвал с Сахалина приятелей, которые работали на путине. Их привлекли заработки – вдвое больше и возможность сразу на заработанные деньги купить «Жигули». В те годы это было настоящей проблемой: или надо было выстоять многолетнюю очередь, или сдать через Центр союз, к которому относились все заготконторы страны, молоко, мясо, лекарственное сырьё, или после работы на севере заиметь чеки. Других вариантов не было. Напросилась в бригаду и поэтесса Лена Стефанович с одиннадцатилетним сыном Максимом и  начинающей поэтессой шестнадцатилетней Аней Петковой. Да ещё вызвала из Москвы подругу, двадцатилетнюю девицу, имя которой испарилось из памяти. Я взял их в бригаду не как работников на корнях, а как работников в лагере: готовка пищи, мытьё посуды, работа по хозяйству. Все они в Чите ждут моей телеграммы.

    Местные указывают, как пройти к заготовительной конторе, которая оказалась просторной деревенской избой, разделённой на две половины – добротный пятистенок. Приличная территория, на которой стоит заготконтора, огорожена высоким плотным забором с калиткой. На калитке – амбарный замок. Рядом с калиткой – ворота на две половины. Ворота лежат на земле, сквозь них безбоязненно лезет майская трава. В углу территории притулилась ещё одна изба. Мы проходим по воротам и направляемся к заготконторе, дверь которой распахнута настежь. За столом, обхватив руками столешницу, спит сторож. Сторож пьян в дым. Заглядываем во вторую половину: по углам стоят карабины, винтовки, тозовки. Здесь же и патроны. На вешалах - волчьи и лисьи шкуры. Будим сторожа.

   - Вы кто? – ошалело спрашивает он. Долго смотрит, соображает:

   - Как вы зашли? Там же ворота.

   - Сначала их надо поставить, - говорит Сухарев.

   - Резонно, - философски соглашается сторож. У него умное пьяное лицо.

   - Располагайтесь до утра, там шкуры возьмите, - он показывает на вторую половину и срочно засыпает.

   Мы оставляем свои рюкзаки в обществе и под охраной многочисленного и разнокалиберного оружия и идём в столовую.

   К девяти утра, ступая  по воротам, появляется директор заготконторы Беспалов Александр Александрович. Стройный, высокий, подвижный. Знакомимся. Беспалов очень рад нашему появлению, честно признаётся, что у него горит план по заготовкам лекарственного сырья: не может найти людей: у местных деревенских – то покос, то колхоз, то понос, то навоз…   Тут же составляем  договор. Сторож уже проснулся, умылся, убрал бутылки и бубнит в затылок директору:

   - Сан Саныч, сколько раз говорю – ворота надо поставить.

   Беспалов обращается к нам:

   - Что, мужики, поможете?

   Навесили ворота и возвращаемся к договору. Вот он.

                            ТРУДОВОЕ   СОГЛАШЕНИЕ

   Я, Вьюнов Вячеслав Александрович, заключаю трудовой договор с Александро-Заводской  Заготконторой и обязуюсь в течение заготовительного сезона 1984 года  поставить и обработать 6 (6) тонн воздушно-сухого сырья корня вздутоплодника сибирского. Обязуюсь предъявить заготконторе материал в срок и с хорошим качеством.

   В свою очередь вторая сторона в целях обеспечения работы обязуется  снабжать меня палатками, брезентами, полиэтиленовой чёрной плёнкой, сеткой вольерной, флягами для воды, консервами мясными и молочными, транспортом, посудой, спальниками или кошмой.

   Все остальные детали оговариваются по обоюдному согласию.

    Заготовитель: Вьюнов Вячеслав Александрович, паспорт ………

    Директор Алек-Заводской Заготконторы: Беспалов Александр Александрович.   Печать…….

    27 мая 1984 года.

   Сухарев достаёт фотографии плантаций Алек-Заводского раойна. В районе села Васильевский хутор плантация не настолько богатая, насколько большая: не переезжая, можно долго стоять лагерем на одном месте. Каждый переезд – это потеря рабочих дней, поиск места для нового лагеря и его установка, поиск транспорта, предварительная разведка, поиск удобных подходов к месту работы, знакомство с местным начальством и пограничниками – всё-таки погранзона. Лишний переезд – неразумная трата времени. Решили остановиться возле села Васильевский Хутор.

   Беспалов на полчаса исчезает и появляется за рулём автомобиля ГАЗ-53 с будкой. На будке написано «Живсырьё». (Такие машины имела каждая заготконтора области). Мы забрасывает рюкзаки в будку и подъезжаем ко второй избе, которая оказалась складом. Грузим палатки, спальники, раскладушки, словом, весь бутор, без которого не прожить в поле. Затем, помедлив, выкатывает новенький грузовой мотороллер «Муравей» и передаёт мне документы к нему. По доскам закатываем мотороллер в будку «Живсырье». Я расписываюсь в накладной. Мы с  Сухаревым устраиваемся в кабине, Беспалов сигналит сторожу, сторож гордо открывает установленные ворота, из щелей которых торчит вырванная с корнем трава,  и мы выезжаем на улицу. До Васильевского Хутора семьдесят километров. Полевой сезон 1984 начался!

    Васильевский Хутор – большое село по-хозяйски устроилось на ровной плоской возвышенности. Вокруг небольшие сопки с залысинами по южным склонам, северные поросли лиственным лесом – осиной, берёзой – царство вздутоплодника сибирского. Кое-где встречаются колки даурской берёзы, её ещё называют чёрной или каменной. Берёза свиловата, вся в узлах – такую берёзу не всякий топор берёт. Но горит – бока железной печки становятся алыми. Так горит аммонит: в Верхне-Каларской партии, где я работал горняком и подрабатывал взрывником,  из хулиганства мы отламывали четверть патрона взрывчатки и забрасывали в печку, сделанную из толстостенной бочки – бочка становилась алой, а труба – белой, и готова была потечь…

   Останавливаемся у дома из силикатного кирпича на две половины.

   - Здесь живёт Горлов, ветеран, инвалид. У него можно оставить вещи.

   Нас встречает пожилой высокий худощавый мужчина. Правая рука прижата к груди, пальцы скручены, у него подпрыгивающая походка. Он здоровается и буднично поясняет:

   - Энцефалит. В войну японцы испытывали новое оружие, забрасывали снаряды с заражёнными клещами, много народу тогда погибло. Я вот выжил.

   Знакомство это переросло в дружбу. Мы ещё три сезона работали у Васильевского Хутора, поэтому экспедиционные вещи, которые мы выкупили у заготконторы, в том числе и мотороллер,  не увозили в город, а оставляли в сарае Горлова. 

   Выгружаем вещи, скатываем мотороллер, прощаемся с директором заготконторы. Я сразу начинаю заниматься техникой: масло, бензин, обкатка на холостых оборотах. Сухарев идёт представляться  местному начальству.

   Наутро выезжаем к месту будущих работ, это падь Могойтуй. В самом устье, справа от ручья, маленький домишко. Чабанская стоянка. У входа – стопка аргала, сухого навоза. Поодаль – загон для овец и катон. На шум мотора из дверей домика появляется мужичок. Мы здороваемся. Мужичок не отвечает. Он чешет грудь под синей майкой и спрашивает:

   - Как думаете, дождь будет? Или не будет?

   И отвечает сам себе:

   - Наверно, будет. Значит, надо занести аргал, - кивает на стопку топлива. Потом чешется и думает.

   - А может, не будет? Тогда не надо.

   Вдумчиво смотрит на небо.

    - А он уже пошёл, теперь всё равно поздно.

   Действительно, начинает накрапывать дождик. Мы с Сухаревым переносим аргал внутрь. Хозяин занимается печкой.

   - Бронислав. Чабан. – Наконец представляется он,

   Печка слегка дымит, поначалу едкий дым раздражает, но потом привыкаешь к нему и он даже становится приятным.

   Пока пьём чай, чабан с чудным для этих мест именем,   расспрашивает нас о работе. Когда доходим до заработков, он округляет глаза:

   - Сколько, сколько?! Да на хрена мне эти бараны, - он пинает кучу аргала:

   - Завтра же иду с вами!

   -  Мы начинаем, как только  светает, это пять утра. А работу заканчиваем по темноте, это около полуночи.

   - Да за такие деньги… - Бронислав не находит слов.

   Под мелким дождиком находим место для лагеря – это на пару километров выше чабанской стоянки. Ставим палатку, разбираем раскладушки, вытаскиваем из кузовка спальники. Натягиваем брезентовые плащи и идём смотреть корень, это немного выше по склону. Корень хороший, промышленный и главное – он сидит в дресве. По хронометражу за минуту добываешь десяток корней, На один корень должно уйти не более шести секунд.

   Назавтра в пять утра к нам присоединяется Бронислав.

   - А как же овцы?

   - Их Кайзер пасёт, - он кивает на склон, усыпанный серыми пятнами. Пятна медленно передвигаются. Вокруг отары неспешно бегает большой чёрно-белый кобель.

   - Он свою работу знает, к вечеру пригонит в загон. Кайзер – беда и выручка…

    Вечером Бронислав потребовал заработок за день. Я взвесил его корень, пересчитал на усушку и выплатил тридцать рублей. Бронислав выпучил глаза:

   - Ничего себе! Я столько за десять дней зарабатываю.

   Однако на работу больше не вышел. Объяснил доходчиво:

   - Это не по мне – весь день долбать землю.

   Во всех селах, где нам доводилось останавливаться за семь лет работы на заготовках лекарственного сырья, местные – от чабана до механизаторов – узнав о заработках, божились бросить свою работу и завтра же выйти на плантацию. И никто не вышел. Бронислав – исключение.

   Постепенно бригада втянулась в работу. В пять утра быстро завтракали и расходились по своим участкам. В полдень, когда начинал лютовать паут, приходили на обед и самое жаркое время проводили в палатках, низ которых был подвёрнут – для сквозняка. Потом – снова работа – до темноты. Приходилось внимательно смотреть под ноги – в тех местах водилось много змей. Хозяйственный отдел бригады – Лена, Максим, Аня и москвичка без имени - тоже стали ходить со мной на плантации. Обрубали стебли вздутоплодника под самый каудэкс, прошлогоднюю сухую ботву, рассыпали корень на чёрную полиэтиленовую плёнку, выбивали из него землю, затаривали корнем мешки. Какая-никакая, а всё помощь. Добывать корень, конечно, им было не под силу. Москвичка работала в брезентовых верхонках, которые называла «варежками».

   Как-то проезжаю на мотороллере мимо стоянки Бронислава, он машет рукой. Останавливаюсь, глушу мотор. Подходит чабан и показывает рукой на дальний увал:

   - На том увале много корня, крупный.

   - Спасибо, посмотрю.

   На другой день сходил на дальний увал. Вернулся и говорю ему:

   - Бронислав, ты прав, там хороший корень, крупный и много его. И склон покатый, и дорога рядом. Но это не тот корень, который нам нужен. Нам нужен корень в дресве, а там трава и дёрн. За минуту больше одного корня не добудешь, а это не больше десяти рублей в день. Нам нужен корень в дресве. Ради корня в дресве мы и дорогу проложим, и мост построим, и гать наведём – хоть к чёрту на кулички. А это не наш корень, пускай он себе дальше растёт.

   Похоже, Бронислав обиделся, засопел и ушёл.

   А мы действительно гатили заболоченные места, строили временные мосты, рубили просеки под дороги – всё для того, чтобы вывезти корень с дальних плантаций. Затраты кратно окупали себя.

   Случались и казусы. Народ в бригаде – городские жители, в таких условиях  впервые, то есть, не были приспособлены к экстремальным условиям. Взять хотя бы такие случаи. Как-то, переезжая брод у самого лагеря,  ЗиЛ-157 или, как его зовут в народе, «крокодил», провалился по самую раму. Двое суток не могли его вызволить.  Вырубили ближний лесок на ваги и воланы-подкладки, но вырвать из болотной жижи пятитонную гружёную махину не смогли и пригнали из села трактор ДТ-75. Стали тянуть – лопнул трос. Тогда Сергей Ткаченко говорит:

   - Погодите, я сейчас! – И бежит в палатку, из которой появляется с мотком капронового шнура.

    - Это вместо троса! Мы его втрое, он же капроновый, должен выдержать!

   Тракторист посмотрел на него как на сумасшедшего. Потом также посмотрел на меня: мол, командир, ты кого здесь понабрал?

   Аня Петкова перебралась в Читу из Прибалтики, перевели отца, большого военного чина, кажется, даже генерала. Вместо того, чтобы  на всю ораву чистить картошку, которую она сроду в руках не держала, и мыть посуду, ходит по цветущему лугу, любуется и нюхает цветы, добрая часть из которых ядовита.

   Максим кричит от дальней палатки:

   - Дядя Слава, посмотрите, я кузнечика поймал! 

    Дядя Слава поворачивается и трахается головой о чугунную трубу под кухонным навесом – на неё от мышей подвешивались продукты. Дядя Слава трёт ладонью место ушиба и раздражённо, не выпуская из себя на волю нехорошие слова:

   - Максим! Что ты всё дядя Слава, да дядя Слава! Кузнечика поймал, их тут тысячи скачут, что же, на каждого смотреть!

   Москвичка без имени не даёт проходу: ей нужен отдельный туалет. По часу сидит перед зеркалом: маникюр, педикюр, помада… Перед кем, интересно? Мужиков она не видит: они уходят на плантации на рассвете – москвичка ещё спит, возвращаются в темноте – москвичка уже спит. Приходят в жару, падают поверх спальников и отрубаются. Из мужеского полу в лагере лишь одиннадцатилетний Максим, да я, весь в мыле, возникающий из ниоткуда на пять минут, чтобы выгрузить продукты, собрать заготовленный корень, завесить и снова исчезнуть на плантациях. Через неделю москвичка без имени робко отзывает меня в сторону и говорит:

   - Я больше так не могу. Я домой хочу. К маме. – И хлопает нарощенными ресницами.

   Я прикидываю в уме время и расстояние до Алек-Завода. – сегодня уже не успеть к автобусу. Говорю:

   - Завтра с утра.

   - А машина будет?

   - Будет. – Киваю на мотороллер.

   - На этом? – Она с ужасом смотрит на трудягу «Муравья», - А меня сюда Александр Александрович привёз на своей…

   - А что? Всего семьдесят километров, ерунда! Дорога хорошая, грунтовка.

    Часов в десять выезжаем. В Алек-Заводе выдаю ей деньги: на автобусный билет  до Борзи, на железнодорожный билет от Борзи до Читы и на железнодорожный билет от Читы до Москвы. И на питание. Москвичка без имени пересчитывает деньги и спрашивает:

   - Почему столько? Билет на самолёт стоит от Читы до Москвы сто десять рублей.

   - Потому что на большее Вы не заработали. Даже на это…

   На прощание москвичка язвит:

   - Никогда не забуду это ваше Забайкалье и особенно Васильевский Хутор.

   Бью сапогом по стартеру и уезжаю.

   Из всей бригады лишь трое прошедших огонь и воду. Это Ленка Стефанович, выросшая в частном деревянном доме: она умеет и дров нарубить, и гвоздь вбить, и суп из топора сварганить, и костёр разжечь. И вечные бродяги – Витька Коврижник и Серёга Жеребятьев. Пожалуй, ещё сахалинцы, но они знают море, тайга для них – чужая и непонятная стихия. Хотя схватывают всё на лету.

   Палатка, работа на износ, холодная вода по утрам, быстрый перекус у костра – лучших учителей трудно сыскать. Уже через неделю жизнь обмяла городских, отформовала по своим законам и линиям.

   …На другой стороне пади Могойтуй располагалась отара Дони Зайцева и Володи Эпова. Там же у них и домик. Могойтуй в переводе – голова змея. Змей там действительно много. А ещё упорно ходила легенда о большом змее, который живёт в этих местах. Змея этого никто не видел, но все видели его след через дорогу. А ещё утверждали, что он в толщину почти полметра. А ещё кто-то встречался с ним  и утверждал, что у него зелёные глаза. А ещё утверждал, что у него хранится смятая алюминиевая фляжка, в которую гигантский змей вцепился зубами – это и спасло. Этого «кого-то» я так и не смог отыскать среди населения Васильевского Хутора.

   Как-то заезжаю к Зайцеву и Эпову. Володя стоит с одностволкой и показывает мне: тс-с-с. Сам осторожно идёт к длинной узкой канаве, промытой ливнями.

   - Там табунок куропаток, но кто-то уже успел проредить, - объясняет Доня. Володя стреляет. Подходим и мы. Куропатки побегали, побились и уснули. Одним выстрелом снял пятнадцать штук.

   - Забирайте! – жестом показывает Володя. Мы собираем куропаток, половину оставляем чабанам. Потом я перехожу к главному, ради чего приехали. Говорю:

   - Володя, Доня, надоела тушёнка. Как бы договориться насчёт барана?

    Сговариваемся о цене.

   - Вам живого или здесь…

   - Живого, мы сами.

    - Тогда приезжайте вечером, когда отара будет в загоне, выбирайте, какой понравится.

      Лето в Даурии – пекло. Работали мы на южных открытых склонах. Солнце в зените, ни кустика, ни деревца. Чтобы хоть как-то спастись от жары, мы перед сезоном запасались у военных нижним бельём – кальсонами и рубахами. Во-первых, в белом не так жарко. Во вторых, пауты на белое садятся неохотно. Правда, через неделю белое становится серым. Добытые корни мы сносили на поросшую кустарником и деревьями сторону сопки, где в тени легче было обрубать ботву. Там же рассыпали на чёрный полиэтилен очищенные корни для сушки – на чёрном сохнет быстрее. И вот сижу я, тюкаю своим мачете, у которого длина лезвия сорок сантиметров, ботву и вдруг слышу неподалёку женские голоса.  А голоса всё ближе и ближе. Мне бы оставаться на месте, но я сдуру залёг за куст. Вижу, вышли на полянку женщины, девочки с корзинками, бидончиками – подошла земляника. И одна молодка идёт прямо на меня. Молодка обошла куст и замерла: за кустом затаился мужик в серых кальсонах, на роже его – многодневная щетина а в руке – огромный нож. Что она могла подумать? Бабы побросали свою посуду и с криком бросились в село. Вскоре прибежали мужики с кольями. Пока то да сё, пока разобрались, пока посмеялись. Но проставляться всё равно пришлось…

   Но однажды вышла накладка. Как-то, рассматривая фотографии плантаций, взгляд задержался на одной, в Сретенском районе.  Если верить нашим переснятым фотографиям карты, недалеко от Сретенска под Копунским хребтом находилась небольшая, но богатая плантация вздутоплодника. Я выехал на место, проверил и сказал мысленное «спасибо» москвичам за кропотливую работу: плантация действительно оказалась небольшой, но очень богатой. Кроме Женьки Алексеева в Сретенске знакомых у меня нет. Предложил ему набрать людей, спросил, есть ли надёжные.

   - Есть, - сказал Женька. – Трое. Недавно освободились.

   Через два дня привёз им спальники, продукты, палатку, инструменты. Но в спешке не показал все тонкости сушки корня.

   Через несколько дней, когда я приехал за мешками с готовым сырьём, меня изумил вид лагеря: палатка, костёр, стол были обнесены двойным рядом колючей проволоки.

   - Эй, мужики, а вы что, без этого уже не можете? – показываю им на колючку.

   - Да не-е, - они смеются: - Это от коров, задолбали уже.

   Смеёмся вместе. Завесил и забрал корень. Не стал развязывать мешки и проверять сырьё. В итоге по моей халатности была нарушена технология заготовки и сушки. Зимой из Москвы пришло рекламационное заключение лаборатории о превышении минеральных примесей и влажности.  Выплата денег задерживалась. Мне предложили приехать на фармзавод, довести корень до нужной кондиции. А заодно пройти в институте курсы повышения квалификации. В сушильном цехе фармзавода познакомился с Вадимом, остроумным общительным человеком, к тому же – гостеприимным, что для москвичей по нынешним временам редкость.  Там же познакомился и с Алексеем Орловым, который приходился дальним родственником Леониду Иличу Брежневу. Алексей терпеливо и подробно объяснил мне степень родства, я же, понадеявшись на память, не записал, а теперь вот жалею. У Вадима неподалёку от Ботанического сада был свой дом и участок с садом. Именно в том доме я прожил две недели, именно там бродили дерева по пояс в снегу, именно там было написано стихотворение:

Я жил в ту зиму где-то под Москвой.

Просторный дом и сад в снегу по пояс.

Писал стихи с надрывом и тоской,

И Бахуса всё время беспокоил.

Там было много книг.

И в тишине

Страницы их похрустывали мило.

И почему-то женщина ко мне,

Как только вечерело, приходила.

Мы пили подогретое вино,

Мы с нею целовались до рассвета

В пустом дому.

И видели в окно,

Как бродят дерева в сугробах света…

Она за электричкой долго шла

Пустынным и заснеженным перроном.

Так что ж она, серьёзная, нашла

В повесе – молодом и бестолковом?

Но значит, что-то было в глубине

За всей бравадой – к нынешней обиде –

Большого, настоящего во мне,

Чего я, к сожалению, не видел.

   В стенах института познакомился с Фернандо Фернандовичем Бланко, который на то время являлся главным врачом онкологического Центра и с которым заключил договор на поставку корня молочая Паласса (мужик-корень).  А через несколько лет тюбики с кремом под названием «Молочай» уже появились в аптеках.

   К тому времени я успел подписать договор на поставку корней родиолы розовой (золотого корня) для «Фитона» - совместного советско-корейского производства (Чита, улица Угданская – 3) с директором с советской стороны Лидией Васильевной Кисель. И подписал кучу договоров с Читинским аптекоуправлением на поставку лекарственного сырья: черноголовник, шармадон, левзея сафлоровидная, шлемник байкальский, цимицифуга (клопогон даурский), багульник болотный, лист и веточку брусничника и ещё с десяток растений. Удалось зациклить работу кооператива по заготовке растений на круглый год (ёлки на Новый год и с Ленинградским Цветтрестом букеты багульника к 8-му марту).

   Алексей с Вадимом на следующий 1985 год прилетели в Читу и отработали свой отпуск на заготовке корня вздутоплодника сибирского в пади Нарым неподалёку от Васильевского Хутора, что в Александро-Заводском районе. Думаю, их привлекли не только возможность заработать, но ещё и шанс побывать в далёком Забайкалье.

   Ни с Алексеем Орловым, ни с Вадимом мы больше не встречались.

   Лидии Васильевны Кисель уже нет с нами.

                     ЖИЗНЬ,  ПОСТАВЛЕННАЯ  НА  СЛУЧАЙ

   Расскажу  историю  одного  стихотворения  поэта  Виктора  Коврижника.

    Лето 1985 года. У  второй смены заготовителей лекарственного сырья закончился отпуск, они вернулись в город – кто в редакцию  газеты, кто к своим литературным делам.  Я поехал за очередной партией  отпускников, кажется, это были поэт Николай Ярославцев, одноклассники Володя Зимин и Женя Абраменко,  журналисты Николай Додон и Виктор Ланцов, друг Сергей Леонов, кто-то ещё, уже не помню. Да ещё  места наших будущих работ надо было согласовать с пограничниками – на юго-востоке области районы сплошь пограничные, въезд только по пропускам. Поехал и задержался.  В пустом палаточном лагере  без продуктов и сигарет, проклиная судьбу и меня,  остались Виктор Коврижник  и телевизионщик Владимир Попов. Вот тут-то и прищучила их небывалая гроза.

             ГРОЗА

                              В.Г.Попову

И всё же гроза. И даурскою ночью

 Наотмашь хлестала деревья вода.

 За молнией молния. Дико. Наощупь.

 Палаточку нашу искала беда.

 Казалось: сейчас, не успеем и ахнуть,

 И лба окрестить, и вздохнуть  напослед,

 Как огненным росчерком молния махом

 Нам выпишет срочный билет на тот свет.

Всю ночь напролёт мы не знали затишья,

 Но в тысячный раз о пощаде скуля,

 Сквозь всю эту жуть я вдруг чётко услышал,

 Как плачут деревья и стонет земля.

 Коль стонет земля, то мужчина обязан

 Навстречу удару вставать во весь рост:

 Мы как-то с тобой это поняли  разом

 И выбрали самый отчаянный пост.

 Потом было солнце и утро, и небо,

 В котором парили, качаясь, поля.

 И пахла тугим поспевающим хлебом

 Родимая горькая наша земля.

 А мы с тобой спали, как в дальнем походе,

 Земля продолжала вращенье своё.

 Земля никогда не предаст нас, Володя,

 Лишь только бы мы не предали её.

       Честное отличное стихотворение о мужском достоинстве.  Хотя никакого практического, да и любого смысла не было в том, чтобы торчать посреди прошиваемой молниями степи. В стихах вообще нет практического смысла, практический  смысл бывает  в действиях, а стихи – это поступок. После прочитанного хорошего стихотворения  целую минуту ты уверен, что теперь твоя жизнь изменится, всё будет иначе, потому что  как раньше жил, жить нельзя – ничего решительнее этого решения ты ещё не совершал в жизни. И совсем не важно, что уже через две минуты  ты в шлёпанцах прошаркаешь на кухню поставить чайник, а потом плюхнешься в продавленное кресло,  и твоя единственная, неудачная и никому ненужная жизнь  похлыняет дальше в беспросветное будущее,  но – спасибо стихотворению за это шевеление в душе, за эту минуту, которая напомнила тебе: ещё жив! Жив ещё!

    Самое часто повторяемое слово в стихах Виктора Коврижника – случай и различные производные от этого слова. Представить Виктора чиновником, клерком, бухгалтером также нереально, как представить нимфу на пенсии. Свой единственный стихотворный сборник, подаренный мне,  Коврижник подписал так: «Бродяге от бродяги, поэту от поэта»». В слове «бродяга» нет преувеличения или натяжки. После Могзона, оказавшись в Чите, Виктор часто не знал место следующего ночлега. Так и скитался по знакомым, пока редакция не вселила его общагу по улице Курнатовского, так называемую, «кошару», через которую прошла добрая половина работников редакции. В «кошаре» было три комнаты, одна с видом на юг - для женщин или женатых, вторая, с видом на север, для холостяков, и одна общая. В первой был диван, во второй спали на полу на матрацах. Денег не было. Редкие гонорары, авансы и получки улетали мигом - закупали основные продукты, что подешевле: вермишель, маргарин, сахар, картошка, хлеб, какие-нибудь крупы. Остальное уходило на вино. Как-то захожу в «кошару» к Коврижнику. Виктора нет.  Саня Ленинг, корреспондент молодёжной газеты «Комсомолец Забайкалья», пьяный до изумления, рвёт отпускные деньги и кидает их в окно. Рядом редактор этой газеты Валера Симонов. Он тоже – до изумления.

   - А я что – хуже! – восклицает редактор. И тоже начинает рвать и кидать в окно деньги. Отпускные деньги Ленинга.

   Состав «кошары» постоянно менялся. Кто-то возникал на день-два, кто-то задерживался на неделю-месяц. С полгода жил в общаге студент медицинского института Игорёк. И прибилась к «кошаре» кошка. Чёрно-белая. И всё время мяукала – жрать просила. А откуда – у самих нет. Игорёк принёс какой-то препарат и шприц и на время усыпил её. Ввёл в состояние анабиоза. Так и повелось: к авансу и получке кошка просыпалась, отъедалась и засыпала. Это продолжалось месяца три-четыре. Потом она улизнула через открытые двери, которые, кстати, и не закрывались.

   Если память не изменяет, находилась эта «кошара» по адресу: Чита, улица Курнатовского, дом 37, пятый этаж, направо.

   Владимир Попов сразу после полевого сезона уехал в столицу на курсы повышения квалификации. Там ему предложили работу на родине Сергея Есенина - в Рязани, где при облисполкоме создавалось рязанское телевидение. Владимир согласился и в тот же год оставил Забайкалье.

   Покинул этот мир Владимир Попов в 2008 году.

   Саша Ленинг уехал из Читы.

   Валеру Симонова взяли в редакцию газеты «Комсомольская правда».

                                     КОНСПИРАЦИЯ

    В первых числах августа 1986 года вечером в лагерь пришёл Владимир Сиротенко. Работали мы в Нерчинско-Заводском районе

   Володя не приехал с бригадой, он вынужден был остаться на несколько дней в городе оформлять разрешающие документы – бригада работала на пограничной территории. Мне, так как я занимался разведкой, необходима была карта крупного масштаба, так называемая топографическая основа. Топооснова относилась к совершенно секретным материалам и выдавалась только военным и начальникам геологических партий. И только через первый отдел.  Потерять такую карту или передать в чужие руки являлось серьёзным преступлением. Но мне такая карта  требовалась  позарез: на ней были изображены тропы, зимники, отдельно стоящие деревья, охотничьи избушки и разная другая мелочь. Об этом я ещё в городе рассказал Володе. Он подумал, а потом ответил: «Есть у меня знакомый на картографическом предприятии. Что-нибудь придумаем».

   Ему действительно удалось немыслимое: он достал совершенно секретную карту. Чтобы подстраховаться, Сиротенко прикрепил карту внутри своей гитары под грифом. Сел в поезд и очень довольный собой и своими конспиративными способностями поехал за длинным рублём. В попутчики ему попался весёлый компанейский рубаха-парень. Они долго говорили, потом Володя решил поиграть на гитаре и попеть  бардовские песни. Гитара звучала неважно. Сиротенко признался, оправдываясь перед заинтересованным слушателем:

   -  Это я там секретную карту везу, чтобы пограничники не нашли.

   - Ну, ты голова! Я бы не сообразил! Здорово!  А куда ты едешь?

   - Из Борзи на автобусе доеду до Нер-Завода, там на попутке до Георгиевки, а там девять километров до лагеря.

   В Борзе они горячо попрощались и Володя сел в автобус. Через полдня он был в Не-Заводе, поймал попутку и к вечеру уже в нашем лагере пил чай с молоком и рассказывал, как он всех провёл, как ловко придумал с гитарой. Почти Штирлиц!

   - А никто кроме тебя не знает об этом? – осторожно спрашиваю его.

   - Конечно! – заверяет он меня, - я рассказал только Эдику.

   - Кто такой Эдик?

   - Это попутчик, мировой парень! Всю дорогу анекдоты травил. Да ты не переживай, он – свой человек, я в людях разбираюсь.

   - Дай-то Бог.  

   Нехорошо заныло под сердцем.

   - Ладно, иди отдыхай с дороги. Вон в той палатке свободное место, там и спальник возьми…

   Завтрак в семь часов. Длинный стол под навесом, вдоль стола лавки. Только бригада расселась за стол, подъехал «уазик» с военными номерами. Из него выходит весёлый человек в защитной форме, широко улыбаясь, идёт к Володе Сиротенко:

   - Здорово, Вова!

   - Здорово, Эдик! А ты как меня нашёл?

   - Да вот видишь, нашёл. Приехал послушать твою гитару. Сыграй что-нибудь.

   Сиротенко в недоумении отправляется в палатку за гитарой. Эдик кричит ему вслед:

   - Только там ничего не вытаскивай.

   И представляется нам:

   - Начальник оперативной группы комитета государственной безопасности капитан Эдуард Селезнёв,  предъявите, пожалуйста, паспорта и пропуск в пограничную зону.

   Мы расходимся по палаткам, приносим документы. Документы в порядке.

   - Всё нормально, - весело говорит капитан. Берёт у Сиротенко гитару, пальцами нащупывает в деке под грифом карту и также весело обращается к Володе:

   - Ну, что, Вова, прокатимся.

    Сиротенко понуро молчит. Словно его взяли за шкирку, на секунду опустили в холодную воду и выдернули наружу. Весёлый капитан забирает у Володи паспорт и пропуск в пограничную зону. На прощанье рубаха-парень рассказывает нам анекдот. Мы не смеёмся. Особенно сильно не смеётся Володя Сиротенко. Володю довозят до Борзи и сажают в поезд до Читы. Конечно, жаль, что у Володи не получилось заработать. Но в десять раз жальче того бедолагу  из картографического комбината,  который пострадал от Володиной болтливости.

                                СЧАСТЛИВЫЙ    СЕРЁГА

        Июль  1986  года.  Сворачиваем  лагерь  возле  села Поперечный  Зерентуй.  В  романе  Константина  Седых  "Даурия"  это  село  названо  Мунгаловка. В  начале  века  было  более  трёхсот  дворов. Церковь.  Богатая  казачья  станица. Сейчас  менее  тридцати домов,  у  половины  из   них  заколочены  окна.  Заборы  и  изгороди  пущены  на  дрова. Полный  развал.  В  скособоченном  магазине  на  полках  лишь  банки  с  морской  капустой.  За  семьдесят  лет  всё,  что  можно,  расказачено,  раскулачено,  разворовано,  пропито,  пущено  по  ветру  неразумными  детьми. Лишь  фамилии  остались  те,  старинные:  Чепаловы, Каргины,  Козулины...

   Вчера отвёз в районный центр в село Нерчинский Завод жену, дочку Наталку и Наташу, дочь бывшей классной Надежды Васльевны Калуцкой. Они с неделю жили в лагере, смотрели на нашу работу, ходили по цветущим лугам, плели венки. Перед возвращением зашёл в книжный магазин, что в доме с  портиком из четырёх деревянных колонна. Дом купцов Кандинских. Между этими колоннами, возможно, восемьдесят  лет назад бегал маленький Василий,  будущий художник, гордость русского авангада. А ещё раньше на семьдесят лет здесь бывал поэт Бальдауф и останавливались жёны декабристов. Сейчас в этом огромном доме кроме книжного магазина размещается хозяйственный магазин, краеведческий музей, какие-то конторы…

   Как-то на закате поднялись мы по голому крутому склону на сопку. Далеко внизу наш лагерь, костёр, палатки. На той стороне широкой долины синеют высокие горы – это уже китайская сторона. И так далеко было видно, и такой простор лежал перед нами, что Наталка восторженно выдохнула:   - Я сейчас полечу!  - Раскинула руки и побежала вниз – всё быстрее и быстрее по крутому склону, и уже не остановиться… Ссадины на коленях и локтях зажили быстро, как всегда они заживают в детстве.

   Возвращаюсь из районного центра, проезжаю единственной улицей Поперечного Зерентуя. Возле магазина необычное оживление. Вряд ли это из-за морской капусты! Останавливаюсь. Бабы вытискиваются из толпы с тазиками, в которых  какие-то серые подозрительные куски. Оказывается, в магазин привезли конфеты подушечки, в народе их называют «Дунькина радость». Подушечки от жары,  времени и сложной жизни слиплись в блоки, которые мужики, добровольные помощники продавщицы, рубят на колоде топорами. Куски идут на развес. Их разбирают вместо сахара и на брагу…. Вспомнилась зимняя командировка в Чару от редакции газеты  «Забайкальский Рабочий». Случилось это под Новый 1980 год. Иду в гостиницу по хрустящей улице Чары. Температура за минус сорок. Навстречу – мужики с авоськами, в которых куски фиолетового льда. Кто-то везёт эти глыбы на детских санках. Оказывается, в магазин завезли вино «Каберне», почему-то  разливное. На  морозе вино замёрзло, вот и рубят его топорами. Картина, достойная кисти Моне,  до сих пор стоит перед глазами.

   …В России,  часто обычные правила, принятые повюду, приобретают необычные формы, обрастают линиями, которые лежат  только в системе русского мирвоззрения. Эти линии, эти формы не способны понять люди, у которых при виде Храма Василия Блаженного глаза останутся сухими… Мы – другой мир. Кто это понимает, не способен покинуть свою родину.

   Вспомнилось стихотворение, написанное в ранние годы:

Всю жизнь в очередях – постой-ка,

И  хоть не шибко я дюжой,

Мне ближе русская помойка,

 Чем Лувр – холодный и чужой.

  В какое-то время, признаюсь,  мне было стыдно за эти свои строчки.   За эти  строчки меня били  справа и слева. Синяки до сих  пор не  сошли. Но эти строчки   уже были опубликованы.  И за них надо было отвечать. А потом прошло время. И время всё расставило всё по своим  местам.  И теперь мне уже не стыдно за эти  зарифмованные слова.

   Единственная вечно одушевлённая стихия в этом мире – время. Ни друг, ни любимая, ни  жена, - все они подвластны времени… Такие мысли иногда приходили ко мне, но они были лишними, они отвлекали, они мешали, и я их выталкивал из своей ночной палатки. Но они не  уходили и накапливались. Они ждали своего часа…

           Меняем  лагерь.  Рано  утром  переезжаем  на  ту  сторону  хребта  в  район  села  Георгиевка. Ищем  место  для  лагеря.  На  лошадях  подъезжают  местные  чабаны,  показывают  уютную  полянку  у  ручья.  От  них  же  узнаём  последнюю  деревенскую  новость:  чабан  Серёга   Макаров  заколол  кинжалом  волка. Зашёл  в  катон,  а  там  волк,  которому  некуда  было  деваться.  Волк  бросился  на  чабана,  который  просто  выставил  перед  собой  нож, который чабаны  старательно  называли   кинжалом,   и  надел  на  него  волка,  как  шашлык  на  шампур.

      Поставили  палатки.  Сколотили  кухонный  стол,  скамейки.  Натянули  над  ними  брезент. По  традиции  первый  день  на  новом  месте  уходит  на  обустройство  лагеря. Отдых. Других  выходных  за  сезон   не  предусмотрено.  Достаю  НЗ - ящик  портвейна.  В  стране  сухой  закон.  Добыть  такое  богатство  стоит  немалых  трудов  и  больших  связей.  Бригада  оживилась.  Заговорили  громче.  Посыпались  шуточки.

      И  тут,  как  чёрт  из  табакерки,  появился  неизвестный  человек.  Сначала  из  ивовых  кустов  показалась  лошадиная  морда.  Морда  была  хитрой  и  даже  имела  какое-то  глумливое  выражение.  Затем  над   ней  возник  и  сам  наездник. Худощавый  мужчина.  Лицо  смуглое.  Брацковатое.  Типичный  гуран.  Он  ещё  и  слова  не  сказал,  но  все  сразу  поняли,  что  это  и  есть  тот  самый  Серёга  с  кинжалом.

      Серега  увидел  ящик  с  вином.  Не  стал  суетиться.  Легко  спрыгнул  с  коня,  захлестнул  чумбур  за  куст, ловко  стянул  мунгальским  узлом.  Неспешно  подошёл.  Поздоровался.  Представился.  Кивнул  на  ящик:

      -  Наливай,  что  ли!..

      И  как-то  это  прозвучало  не  нагло,  не  обидно.

      Спрашиваю:

      -  Расскажи,  как  ты  его...

      Серёга  кивает. Протягивает  свой  "кинжал".  Нож  как  нож. Оттянут  и  кован  из  пальца   гусеничного  трака.  По  забайкальским  селам  у  каждого  мужика  есть  такой.  Есть  такой  и  у  меня.  Но  этот  "кинжал"  рассматриваю  с  особенным  интересом.

       Серёга  тем  временем  серьёзно  и  обстоятельно вливает  в  себя  кружку  портвейна. Закуривает  "Приму". По-хозяйски,  видно,  что  надолго,  устраивается  у  костра. Широким  жестом  приглашает  бригаду.  Когда  все  рассаживаются,  он делает  артистическую  паузу  и  с  выражением  произносит:

       -  Родился  я  в  тысяча  девятьсот  пятьдесят  третьем  году.  Родился  в  этом  селе...

      Мне  надо  отправляться  на  разведку  по  сопкам  с  правой  стороны  долины,  чтобы  определить  откуда  завтра  начать  работу,  получить  представление  о  плантациях  корня,  объёмах.  Охота  послушать  Серёгу,  но  смотрю  на  часы,  солнце  -  дело  к  обеду.

      Вернулся  часа  через  четыре.  Картина  у  костра  почти  не  изменилась. Рассказчик  и  слушатели  в  тех  же  позах.  Но  бутылок  в  ящике  значительно  убавилось.  Прислушиваюсь.

       - ...развёлся  я  с  женой. А  тут  ещё  попался  с  мешком  пшеницы.  Дали  два  года.  Сидел  я, значит,  в...

      Наскоро  пью  чай.  Надо  успеть  обследовать  левую  сторону  долины.  Разведку  корня  я  никому  не  доверял,  от  разведки  напрямую  зависели  заработки  бригады. Виктор Коврижник и Юра Зафесов вызываются помочь, но отказываюсь: нет в этом смысла. Бинокль всего один, а чтобы определить плантацию корня на другой стороне долины, надо под определённым углом и освещением увидеть её в бинокль.

      Возвращаюсь  уже  в   сумерках.  Приветливо  горит  костёр. В  ящике  грустит  одинокая  бутылка.  Блики  огня  невесело  играют  на  тёмном  стекле. Под  кустом  груда  пустой  тары. Утром,  глядя  на  неё,  Виктор  Коврижник  произнёс  лапидарно  и  афористично,  как  древний  римлянин:

      -  Нет  ничего  печальнее,  чем  вид  выпитых  бутылок.

      Ловлю  на  себе  вопросительные  взгляды.  Ладно!  Приношу  из  палатки  ещё  несколько  бутылок.  Оживление.  Рассказ  Серёги  приближается  к  сегодняшнему  дню.  Он  говорит  о второй  своей  отсидке. Беру  кружку,  присоединяюсь  к  бригаде.  Хочу  послушать  про  его  подвиг.  Но  у  Серёги  уже  нет  сил. Голова  его  клонится  на  бок.  Он  засыпает.

       Ребята  расседлывают  коня.  Укладывают  чабана  на  потник,  под  голову  пристраивают  седло.  Серёга  спит.  Во  сне  счастливо  улыбается.

      С  того  дня  прошло  много  лет.  Иногда  вспоминаю  то  счастливое  и  молодое  время.  Вспоминаю  и  счастливого  Серёгу.

      Почему  счастливого?

      Скажи  честно,  читатель. Положа  руку  на  сердце.  Когда  и  кому  ты  смог  хотя  бы  однажды  рассказать  свою  жизнь?  Рассказать  от  начала  до  конца.  Без  утайки.  Рассказать,  чтобы  тебя  не  перебивали. Чтобы  тебя  выслушали  без  фальшивого  интереса.

       Быть  услышанным...

                                     ПОМОЩЬ   ИЗ   ДЕТСТВА

   Середина сентября.  Это уже 1987 год. Состав бригады прежний, если не считать десяток приезжих. По утрам весёлые заморозки, днями плывёт солнечное тепло. Пока стоят рабочие дни, бьём корни. Плантация богатая, такую бросать жалко. Да дело не только в этом, мы пока не дотягиваем до плана – надо взять ещё около тонны. Мешок сухого корня весит одиннадцать килограммов, значит, надо взять ещё около сотни мешков. Кусты вздутоплодника растут в шахматном порядке, словно их рассадил аккуратный агроном – в полуметре один от другого. Технология отработана автоматически и хронологически: чтобы заработать три тысячи рублей в месяц, необходимо за минуту, то есть, за шестьдесят секунд выбить не менее шести-семи корней. Делается это так. Сантиметрах в пяти от корня в грунт под углом  одним ударом вонзается лом – до крестовины.  Ломик поддевает корень, рука подхватывает его за ботву, выбивает  землю о лом: всё это не глядя -  взглядом ищешь следующий корень, а затем  - следующий, чтобы, не сходя с места, бросить лом под куст. На один куст должно уйти не более семи секунд. И так до обеда. С обеда весь добытый корень стаскиваешь в одно место и обрубаешь ботву – до каудекса – отмершей прошлогодней ботвы. Затем корень рассыпаешь в один слой на чёрную полиэтиленовую плёнку для просушки под солнцем и снова берёшь в руки лом. Легко работать на дресве, на песке. Тяжелее, если корень растёт в дёрне. Но самое сложное – работа в камне. Ломы на камне изнашиваются за два-три месяца, остриё становится тонким и начинает гнуться.

   Юра Зафесов, самый жилистый, самый выносливый из всей бригады, работает один – за ним никто не в силах угнаться. На плантацию он выходит затемно, обедает всухомятку, в лагерь возвращается к холодному ужину, когда все уже отдыхают - с первыми робкими звёздами.

   Мы работаем каждый за себя, то есть, сдельно. Кое-кто, соизмеряя свои физические возможности,  объединяется в пары, вдвоём легче.   Работают в бригаде и трое приехавших с Сахалина – Саша Умурцев, Виктор Новиков и Андрей (не помню фамилии): заработок на корнях выше, чем на путине. Но главное, мы работаем через заготконторы, а в конце восьмидесятых годов лишь через Центрсоюз  можно было приобрести автомобиль: на сданные яйца, мясо, молоко, лекарственное сырье. Или же на чеки, которые выдавались работавшим на Крайнем Севере или районах, приравненных к нему. Деньги ничего не решали или решали не всё – всё равно надо было выстоять многолетнюю очередь. В нашей бригаде желающие и работящие зарабатывали за два месяца свои вожделенные «Жигули». Сахалинцы прибыли в бригаду в начале мая, а в конце июля они уже получили расчёт и отбыли за своими автомобилями. Сахалинцы уже отработали прошлый сезон на корнях, купили свои «Жигули», теперь они зарабатывают автомобили для своих родных, близких, друзей.

   К сентябрю бригада изрядно поредела: заканчивались отпуска и люди стали возвращаться в город. В редакцию газеты «Забайкальский Рабочий» вернулся журналист Николай Додон. На работу вернулся главный инженер полиграфического управления Геннадий Васильевич Семёнов. Детский поэт Николай Ярославцев возвратился в Читинский аэропорт к своим самолётам… Словом, в лагере добивать план  остались люди свободные, которые не были привязаны к государственной службе: Сергей Ткаченко, Валера Вылегжанин, Виктор Коврижник, Сергей Жеребятьв. Остались в лагере врач Олег Дементьев и Миша Самарин. Его отец  Леонид Николаевич тоже уехал в город. Я на несколько дней уехал в Читу на литературный праздник «Забайкальская осень». Деньги закончились. В продуктовом складе на всех осталась лишь сгущёнка…

   На добычу продуктов в село Георгиевка отправились Миша с Олегом. Олег захватил гитару. И надо же – попали на свадьбу! В деревне начались осенние свадьбы, на которые, как по расписанию, приходили Миша с Олегом. Пели, плясали с выходом из-за печки, Миша владел сурдопереводом, чем изумлял местных. Возвращались они сытые, весёлые,  с куревом и продуктами.

   Четыре тонны сырья были отправлены в Москву на экспериментальный завод Четвёртого управления Минздрава при Всесоюзном Институте лекарственных растений – нашему конечному заказчику. Однако деньги мы получали через заготконтору и ожидались они месяца через два. Это при положительном заключении экспертизы. Хотя случалось по-разному: деньги за корень, сданный сахалинцами и первым составом бригады, пришли неожиданно быстро.

   Пока, до морозов, жили в палатках. Над своей палаткой ещё летом я натянул тонкий брезент – от солнца. Иначе пространство внутри напоминало парную. И вот как-то, уже в сентябре, после завтрака отправляемся на работу, на плантации. По привычке, покидая место – квартиру, дом, табор – я оглядываюсь – не осталось ли забытых вещей? - и замечаю на брезенте какой-то необычный налёт, необычный цвет. Мы, пятеро оставшихся в лагере, возвращаемся. Подходим и замираем. Весь брезент покрыт тонким слоем – клещи! Это невероятно! Конечно, мне приходилось видеть помногу клещей. В Сакуканской партии в один сезон было нормой снять с себя до 60 клещей за день. Но что бы вот так! Я раздуваю костёр, мы осторожно отвязываем брезент и за четыре конца переносим к костру. Получился холмик, похожий на муравейник до колена. Перед тем, как сжечь эту страшную добычу, я набираю пол-литровую банку и  плотно закрываю её полиэтиленовой крышкой: где-то читал, что клещи могут оставаться живыми до трех сотен лет. Решил проверить. В городе поместил банку на чердак. Когда китайцы ломали наш дом, кто-то из них нашёл пробирку с золотом, а кто-то – банку с клещами. А, может, это был один и тот же человек…

     … Наш лагерь в девяти километрах от села Георгиевка в пади под названием Волчья. Начинаются нудные затяжные дожди, дороги в селе размыло.  Сын лесника Шестопалова на самосвале едет в падь Синюху набрать галечника для ремонта дороги. На его глазах подмытый  борт ключа сползает и открывает хорошо сохранившийся скелет какого-то крупного животного  с неестественно длинной шеей, по виду – динозавра. Сообщаем в краеведческий районный музей, фотографируем череп, кости и через директора музея отправляем фото в Ленинград в институт палеонтологии. Кости пакуем в двенадцать  ящиков, которые нам привёз директор.  Сворачиваем лагерь.

      В  сентябре дождь переходит в снег – мелкий, садкий, с ветром.    В палатке жить становится неуютно. Перебираемся в заброшенный чабанский домик, потихоньку перетаскиваем весь скарб:  снаряжение, палатки, спальники, личные вещи, инструмент, двенадцать ящиков с доисторическими останками и около тонны сырья, которое отсырело и  покрылось плесенью. Чистим плесень, сушим над печкой корень вздутоплодника,  другого выхода нет, иначе сырьё у нас не примут, а это значит, что работа многих людей  - псу под хвост. Уже ноябрь. Все деньги, взятые мною в заготконторе под расписку, ушли на  продукты и билеты для уезжающих.  Люди отнеслись с пониманием, знали, что наши деньги мы получим лишь тогда, когда сдадим сырьё, когда его примут, оценят, сделают анализ.  А тут как назло – заненастило.

   Первые лёгкие морозы. Появились волки. Днём не видно, а как стемнеет – ходят вокруг и воют. Мы  сушим корни и пишем стихи. Глядя на нас, начинает  сочинять и Валера Вылегжанин.  Стихи у него получаются диковинные, с какими-то тягучими волчьими интонациями,  читать на ночь такие стихи нельзя…

     Сергей Ткаченко в «диких» бригадах со второго сезона.  Человек невероятной производительности. Он был кем-то вроде порученца. И не было ни одного дела, задания, которое он бы не выполнил. А после этого ещё и ночами писал свои графоманские вирши. Более того! Он эти вирши тащил ко мне, а потом выслушивал убийственную критику. Не спорил. Молча собирал свои листки и писал дальше.  Вначале мне было смешно. Потом стал раздражать. А потом я его зауважал.

   В тот сезон Сергей Ткаченко пишет очередной роман, как он утверждает, этот уж точно для Нобелевской премии. Расспрашивает меня дотошно, сколько дают за «Нобелевку», он называет её по-свойски, потому что уже свыкся с премией и по-другому быть не может.  Я отвечаю наобум, что никак не меньше миллиона долларов. Сергей морщится: доллар в те годы стоил меньше рубля, кажется, 87 копеек. Говорит: «Лучше бы в рублях». Но делать нечего, Сергей переводит доллары в рубли и составляет длинный список вещей – во всю ученическую тетрадку с фиолетовой промокашкой - на которые он потратит премию…

   Роман у него про КГБ. Роман аллегорический, главный кэгэбист выведен под Белым Орлом, заместители – вороны. Роман орнитолого-зоологический. Идею так хитро по-эзоповски обойти цензуру Серёга украл у Жени Алексеева. Женя работал у нас  и пересказал ему свои пьесы.

    Как-то рано утром Виктор Коврижник читает мне  стихотворение и затем дарит его. Писал всю ночь при керосиновой лампе.

                     ***

                         В. Вьюнову

Дерева настороженно дремлют,

И становятся тени длинней.

Холодам ещё рано на землю,

А тепло припозднилось на ней.

 Запоздалым, шальным листопадом

Отцветает на родине лес.

Да и нам, что поделаешь – надо

Опускаться на  землю с небес.

 И в тепле, позабыв про разлуки,

Мы увидим: седа мать-земля.

Это наши страданья и муки

Белым прахом легли на поля.

 И,  от ужаса вскрикнув негромко,

Мы почувствуем, вот занесло

Беспощадною, первой позёмкой

Тех, кому меньше нас повезло.

   Оно вошло в его единственный сборник «Выстрел на шорох». Иллюстрировал книжку «Людовед» - художник Сергей Ермолаевич Прудников.

   Авансы, взятые в бухгалтерии местной заготконторы, выбраны на месяц вперёд. За продукты должны  продавщице сельповского магазина – брали в долг. Должны и деревенским. Корень, стоимостью во многие тысячи рублей, не доведён до кондиции -  не даёт погода, не можем отправить на фармзавод. Из продуктов остался крафтмешок серой вермишели, которая при виде кипятка сникает и становится размазнёй. Есть банка солидола к грузовому мотороллеру. Есть соль и немного курева. Все сигареты раздираем и табак высыпаем в тазик. Выковыриваем мох, добытый из пазов между брёвнами зимовья и смешиваем его с табаком в тазике. Из пятерых курят пятеро. Вермишель разводим водой, из серого теста на солидоле жарим лепёшки. Смотреть на них страшно – едим с закрытыми глазами.

   Кто-то находит в аптечном ящике бухточку медицинской резины. Я перекладываю её с ладони на ладонь и понимаю, что более бесполезной вещи в нашем положении быть не может. Но! – но наше подсознание умнее нас. Каким-то необъяснимым образом этот моток серо-жёлтой резины бросает меня в детство и память говорит – ведь ты же из этой резины делал рогатки!... На помощь пришло детство. И опять же – как удачно рифмуется жизнь!

   Неподалёку от домика тянулся ручей с гальчатым высохшим руслом, вдоль которого пучками рос ивняк – лучший материал для рогулек. Как я уже писал в самом начале романа, развилка рогульки в верхней части должна быть шириной в два пальца – ни больше, ни меньше. Ломами раздолбили промёрзшее русло, набрали нужной гальки. Сергей Жеребятьев срезал ободок вокруг голенища своего кирзового сапога – из него наделали кожуринок. У Сергея на голове седая прядь. С первой встречи всё меня разбирало любопытство, спросить про неё. Но что-то сдерживало: понимал что в молодые годы седина появляется не просто так.

   Вокруг домика пучками, островками, а то и сплошняком стояли сухие заросли – полынь, крапива, какие-то растения, на которые тучами слетались воробьи. Рогатки сделаны. Появилось азартное чувство охотника перед добычей. И хотя воробьи были непугливы, подпускали совсем близко, вспомнился опыт из детства: не стрелять с близкого расстояния – всё равно не попадёшь: не проведёшь мысленную линию с кожуринкой  в одной точке, целью – другой и рогулькой посередине. Посоветовал стрелять хотя бы метров с десяти…

   Первой  добыче в пять птичек, мы радовались так, как не радовалось племя первобытных людей добытому мамонту! Для ровного счёта подстрелили ещё пять. И сварили суп. И скажу я: все самые редкие  блюда мира, самые изысканные кушанья на столах первых гурманов – это ничто по сравнению с нашим плохо сервированным столом в чабанском домике где-то в Богом забытой Волчьей пади. Вот только мясо воробьиное темнее мяса голубиного – похоже на наши кирзовые кожуринки в рогатках. Но после лепёшек на солидоле – это пища богов!  Покажите мне шаха из Эмиратов, который  вкушал воробьёв, подстреленных из рогатки в неизвестной Даурии?!

   Жизнь, товарищи, стала лучше, стала веселее! И даже на вермишель смотрели уже без отвращения, почти дружелюбно. Топлива вокруг чабанского домика – вволю. Во-первых, длинный штабель сухого аргала. Во-вторых, повсюду какие-то полуразваленные строения, стайки, изгороди – зимовать можно. Но зимовать мы не собирались: печка топилась день и ночь, дежурили по очереди – сушили корень. Часто дверь распахивали настежь. Готовый  корень затаривали по мешкам и укладывали штабелями в сенях до самой крыши.

   Через какое-то время мы отказались от солидола. Сергей Ткаченко предложил из воробьёв вытапливать жир, чем вызвал смех: из воробьёв – жир?! А потом решили – почему бы не попробовать? И попробовали. И получили из четырёх-пяти птичек чайную ложку жира, вот только варить надо долго и на медленном огне. И снимать жёлтые маслянистые пятна  очень аккуратно…

   Как-то Ткаченко возьми и спроси у Студента про седую прядь. Реакция на вопрос меня удивила: Серёга рассмеялся. А потом рассказал нам почти фантастическую историю. Дело было так.

   В бытность своей бродяжнической жизни, а другой он не знал, потребовалось  доехать из Могзона, где он гостил у Коврижника,  до Читы. Денег, как всегда не было, а было, как всегда,  глубокое похмелье. Шатаясь по вокзалу, попался ему на глаза пригородный поезд. Народу – никого, до посадки ещё есть время. Студент нашёл незапертую дверь, пробрался в вагон, зашёл в первое   купе, откинул сиденье,  залез внутрь и закрыл крышку. Тут началась посадка, в вагон потянулись люди. Вскоре состав тронулся. В купе завязался интересный разговор, который Студент слышал сквозь похмельный бред. А разговор шёл интересный – про летаргический сон. И даже были случаи, когда людей, впавших в летаргический, хоронили. Хоронили заживо. Приводили в пример Николая Васильевича Гоголя. Говорили, когда вскрыли его могилу, Гоголь лежал на груди, крышка и стенки гроба были исцарапаны ногтями. Под эти утешающие разговоры и перестук колёс Серёга Жеребятьев  уснул… Проснулся он от подозрительной тишины: поезд стоял, люди дремали Серёга  попытался определить, где он находится. Он стал ощупывать пространство вокруг себя. Над ним деревянная крышка, под ним – тоже. Слева и справа – деревянные стенки. И тут он вспомнил эти страшные разговоры в купе. Тогда он судорожно стал метаться в своём узком, тёмном ящике. А тут ещё боковые стенки подозрительно походили своими откосами на стенки гроба. Да ещё от самовнушения стало нечем дышать. Весь хмель как рукой сняло. И тогда он заорал – по-волчьи, на одной ноте. Долго - в полной тишине и темноте. Так он не орал ни до, ни после. С полок посыпались пассажиры, закричали и заплакали дети…

   - А ты спрашиваешь, откуда, - Студент потрогал свою седую прядь.

   …В последних числах ноября весь корень был высушен и затарен в мешки. С утра пораньше я отправился в Георгиевку, чтобы в колхозном гараже договориться о машине. На то время мы были дикими бригадами без всяческого юридического оформления. Разумеется, никакой техники у нас не было – кооперативы разрешили лишь на следующий год. Выпросил у завгара ЗИЛ-157, в народе его называют «крокодил». Кузов «крокодила» при плотнейшей утрамбовке вмещает шестьдесят семь – семьдесят мешков – ровно столько помещается в пятитонном железнодорожном контейнере. С водителем Валерой возвращаемся к чабанскому домику, ребята грузят мешки. Мы с Сергеем Ткаченко едем в Борзю на контейнерную площадку. Ближайшие к нам площадки в Борзе и Досатуе, но в Борзе у меня знакомые девчонки: приёмщицы работают в три смены, все три смены я знаю. Контейнеры по правилам и по закону надо ждать неделями, пока подойдёт очередь. Под моё сырье девчонки подавали любые контейнеры в любое время суток. Но перед этим мы заехали в заготконтору в селе Нерчинский Завод. Директор и бухгалтер в окно второго этажа убедились, что товар есть, товар отбывает на площадку и выдали мне аванс, которого по моим расчётам вполне хватало для оплаты шофёру и завгару,  на возврат долга продавщице и местным, на подарки девчонкам с контейнерной, на билеты до Читы.

   В три ночи мы уже были в Борзе, девчонки показали нам пятитонник. За час-полтора мы с Сергеем забили его мешками, девчонки поставили пломбы, оформили документы  и ранним утром, по темноте мы «ушли» на наш лагерь в падь Волчью. Валера был весел, гнал своего «крокодила», мурлыкал под нос какую-то мелодию: впереди его ждала оплата, равная месячному окладу. «Гнал» - сказано сильно. Когда у меня появился кооператив и свой новый «крокодил», то самая большая скорость, какую удалось из него выжать – 80 километров - на участке дороги от Шерловой Горы до Борзи: асфальтированная трасса там идёт ровной ниткой под уклон.

   …Студент, Валера Вылегжанин и Виктор Коврижник уже свернули лагерь и поджидали нас. Мы быстро загрузились, сказали «спасибо» этому дому, оставили рогатки на столе и расселись в кузове на ящики с доисторическими костями. За ночь покрыли плечо от Георгиевки до Борзи. Весь скарб рассредоточили по длине перрона: стоянка поезда две минуты. За это ничтожное время в вагоны необходимо загрузить всю эту необозримую кучу экспедиционного бутора. Точнее – закинуть.

   Всё так и вышло.

   Деньги из Москвы пришли через полтора месяца.

   Сахалинцы ещё раньше благополучно получили свои «жигули».

   Пришёл ответ из Ленинградского института палеонтологии: скелет принадлежал не динозавру, а верблюду, правда, тоже древнему.

   Сергей Жеребятьев погиб в городе при невыясненных обстоятельствах и был похоронен в общей могиле среди бомжей. Виктор Балдоржиев – поэт, прозаик, философ добился эксгумации тела и перезахоронения его на кладбище.

   Виктор Коврижник после квартирования в нашем деревянном доме по улице Кочеткова развёлся  с Марьяной и женился на поэтессе Елене Ерофеевой, с которой они открыли «Литературное кафе» на углу улиц Полины Осипенко и Анохина. Затем они, вслед за читинским писателем Александром Гордеевым, покинули Забайкалье и обосновались в Крыму. Умер Виктор за рулём машины на улице Феодосии. Сердце. Перед этим там же в Крыму скончался Саша Гордеев. Как тут в очередной раз не вспомнить поэта Николая Дмитриева с его строчкой о старых деревьях, которые нельзя пересаживать?

   Валера Вылегжанин устроился на работу, в свободное время стал истошно писать стихи. Каждую субботу он из Северного Бора приезжал ко мне с листками, исписанными от руки. За несколько лет мне удалось с десяток стихотворений довести до читабельного варианта и напечатать их в «Гуране». Умер неожиданно быстро, что-то с желудком.

   О судьбе Жени Алексеева написано в первой части в рассказе «Банка тушёнки».

   Миша Самарин с женой Элей приходили на мои выступления. Он преподавал в ВОГ (Всероссийское Общество Глухонемых) сурдоперевод. Его отец Леонид Николаевич, по моей просьбе, каждый вечер учил меня этому языку. За лето я его освоил в общих чертах и уже мог разговаривать, но медленно. Оказывается в среде глухонемых есть два языка – литературный и разговорный. Литературный – это когда жестами «выговаривается» каждая буква. А литературный – это когда одним жестом передаются целые понятийные блоки, слова, предложения. Разговаривать на нём намного быстрее, нежели то же самое передать с помощью звуков. Однако через год все мои навыки оказались утрачены – не стало практики. Но когда я вижу сурдоперевод по телевизору, то понимаю отдельные слова. Миши  Самарина не стало в августе 2022, болезнь скрутила его в два дня.

   Николай Додон оставил журналистику, занялся бизнесом, открыл два небольших магазина. Затем покинул Читу.

   Врач-нарколог Олег Дементьев живёт в Подмосковье.

   Про Юру Зафесова  написан целый рассказ «Мелодии ритмов».

   Сергей Ткаченко в погоне за Нобелевской премией менял города и жён. А когда остановился и оглянулся, то позади увидел пустоту: ни семьи, ни жены, ни детей, ни друзей, ни книг. Даже Нобелевской премии – и той нет. Тогда он поднялся на крышу московской высотки и шагнул в какую-то другую жизнь.

   Семёновы – Геннадий Васильевич и Людмила Гавриловна – после развала Союза оставили город, перебрались за Яблоновый хребет, открыли на берегу озера Арахлей на Песках магазин и летнее кафе. Позже они продали магазин и кафе и переехали на жительство в Краснодарский край. Людмиле недолго пришлось погреться под южным солнцем, через год её не стало. Геннадий недавно приезжал в Читу.

   Уже потом, после эпохи кооперативов, после трёх лет жизни в бегах, после Багзая ко мне ещё несколько лет приезжали, приходили, звонили, добирались, просили возглавить, организовать, собрать новые бригады по заготовке лекарственного сырья. Признаюсь, была мысль…  Но помнил наказ дяди Васи, брата отца, который он получил от своего отца, моего деда Василия Фёдоровича, привозившего во вьюках золото с дальних приисков и которого я никогда не видел: не ходи дважды одной тропой – погибнешь.

                                   НА  СОБСТВЕННОЙ   ШКУРЕ

                                          «Ничего мне от жизни не надо…»

                                                                   Василий Козлов

Мир такими богатствами полон!

Я ж прошёл его с нищей сумой.

Ничего-то я в жизни не понял,

Кроме, разве что, жизни самой.

Жизнь сама и любовь и награда

С её пёстрою кутерьмой.

Ничего-то мне в жизни не надо,

Кроме, разве что, жизни самой.

За отчаянную безоглядность

Перед будущей вечною тьмой

Нет цены оплатить эту радость,

Кроме, разве что, жизнью самой.

       Часто приходилось слышать, а чаще читать, что в минуты смертельной опасности, в последние секунды перед глазами человека проносится вся его жизнь.  Не знаю, не знаю…  Несколько раз меня отделяли какие-то миги от небытия, а точнее – от земного бытия, но то были случаи, когда вспоминалась не прожитая жизнь, а мозг лихорадочно искал спасения, со скоростью компьютера прокручивая разные варианты – жизнь зависела от моего поведения в эти последние секунды.

   Но были случаи, когда от тебя ничего не зависело. И тогда в последний миг не жизнь проносилась перед глазами, а в голову лезла какая-то ерунда:

Под теченье Стикса плавное,

За щекой держа пятак,

Вспоминается не главное,

А какой-нибудь пустяк.

Вспомню в лодке у Харона,

А потом махну рукой:

Тяжело летит ворона,

А вот ласточка – легко!

        Солнечный август 1990 года. К дому подъезжает жигули, в машине трое. Заходят в дом. Я выхожу навстречу. Один упирает в бок пистолет и говорит:

       - Поехали!

   Из кухни выходит жена, спрашивает, в чём дело. Отвечаю, чтобы не волновалась, что  ненадолго отъеду, скоро буду. Мне не дают даже переодеться, так в домашних тапочках уезжаю. За углом машина останавливается. Рэкет.

    В те молочные годы российского неокапитализма рэкет только искал свои жестокие будущие формы. Он ещё не отвердел, ещё не додумались до утюгов и паяльников, ещё слышались просительные и человеческие интонации. Мне доходчиво объясняют, что я должен отдать им сто тысяч рублей. Я объясняю, что эти деньги отложены в банке для расчёта с бригадами заготовителей лекарственного сырья. Я не соглашаюсь. Тогда меня везут на кладбище, находят только что выкопанную могилу, ставят на краю, заставляют опуститься на колени.

    Когда стоял над раскрытой могилой и в затылочную ямку упирался пистолет, особого страха не было, понимал, что вряд ли будет выстрел, ведь им нужны были деньги, а с покойника не возьмёшь ни копейки. И всё же…  А ещё было интересно, словно стал участником приключенческого фильма.  И в эту минуту, когда могила рядом, сквозь тонкое трико чувствую коленями сырой прохладный песок, вижу внизу мышку, которая по глупости и неосторожности угодила в ловушку, и сам себе кажусь такой же мышкой. А потом откуда-то из другой жизни приходит воспоминание.

     …Ночь в августе. Мы с отцом поставили сети.  Лодка замерла  на чёрном зыбком  зеркале, в глубине которого мерцают аметистовые звёзды. Изредка обсидиановую глубину прошивают падающие искры – кто-то умирает в эту секунду. Прямо перед нами  вертикально стоит другое зеркало – небесное. Оно отражает озёрные звёзды, и эти отражённые звёзды горят ярче и разноцветнее настоящих, потому что отражение всегда ярче и правдивей самой жизни. Лодка неподвижна, как и всё в мире, кроме искр. Но вот отец вставляет вёсла в уключины, неторопливо загружает их в глубину и начинает медленно перемешивать звёздное небо. Лодка идёт к берегу, в вертикальном зеркале тоже начинается движение - созвездия меняются местами.  Левая уключина скрипит. Надо бы плыть в тишине, чтобы не мешать этому таинственному звёздному перемещению, надо бы зачерпнуть ладонью чёрную воду и плеснуть под уключину, но лень  нагибаться, лень  шевелиться. Так и плывём, пока лодка с шипом не входит  в прибрежные камыши…

   Или вот ещё случай.

   В начале восьмидесятых приехал я в Сретенск к другу Женьке Алексееву, творческому человеку, поэту, прозаику. А ещё он писал пьесы. А ещё он, как и всякий творческий человек, пил. Между запоями писал заметки в районную газету, этими гонорарами и жил. А ещё Женька занимался фотографией. Какие-то снимки отправлял в областные газеты, их публиковали – фотограф он был неплохой.  И ждал лета. А с началом лета и открытием сезона он на «Заре» - ракете на подводных крыльях, единственным транспортным средством, соединяющим сёла по Шилке – отправлялся в дом отдыха «Чалбучи», где директор по знакомству выделял ему комнатушку. Лето было сезоном заработка.  Отдыхающих полно, от услуг фотографа отбою не было. Женька работал без конкурентов, не находилось желающих ехать в такую глушь.

    Как-то незаметно, между запоями, стихами, пьесами, поездками в Читу на собрания нашего литературного объединения «Надежда», приводами в милицию за пьяные скандалы, «Чалбучами», романами на стороне - ушла жена, оставив ему двухкомнатную квартиру на втором этаже восьмиквартирного деревянного дома старой постройки с высокими потолками, окнами под потолок и печами в изразцах. Вторую комнату, узкую и длинную, он переделал под фотолабораторию. В этой-то лаборатории я и увидел только что напечатанные снимки: грандиозные скалы отвесно нависают над широкой рекой. И они мне запомнились.

   А познакомились мы на одном из собраний «Надежды». Всякий его приезд в Читу отмечался у нас дома на Кочеткова, где он и оставался на ночь в передней комнате. Впрочем, нам было не до сна, читали до утра друг другу свои и чужие стихи.

      А потом началась перестройка. И был 1987 год, и разрешили кооперативы и другую предпринимательскую деятельность. И я стал одним из передовиков капиталистического производства. Прошёл два кооператива и наконец создал свой – «Медунец», кооператив по заготовке лекарственного сырья, куда входили травы, корни, грибы, ягоды, орехи, мумиё, в том числе и мумиё серебряное. Мумиё стоило дорого, встречалось редко, встречалось в труднодоступных местах и только в скалах. И вот тогда-то мне вспомнились фотографии Женьки Алексеева. Я заказал междугородний разговор, узнал, где сделаны эти фото, и через неделю выехал в Сретенск. И вскоре мы были на тех скалах. Кроме потрясающих видов мы нашли это самое редкое серебряное мумиё – жёлто-зелёное, жемчужно-прозрачное, сероватое,  на вкус вяжущее. За день мы собрали рюкзак – целое состояние!

   Можно было возвращаться, но здесь была проверена истина «жадность фраера сгубила».

    Женька ушёл на берег, соорудил удочку и стал дергать на галечный берег тёмных с фиолетово-перламутровым отливом хариусов. А я решил проверить дальние скалы. Отправился налегке, рюкзак был уже забит, с собой взял лишь трубчатый нож и полиэтиленовый пакет. Добрался до каменной осыпи шириной метров десять, на той стороне осыпи нависали козырьки, карнизы, под которыми должно быть мумиё. Понимал, что стоит шагнуть на осыпь, она придёт в движение – осыпь обрывалась в пропасть,  метров двести бездны. Ведь всё понимал и всё-таки шагнул. Хотя, будь я осторожнее и умнее, мог подняться по скалам и обойти исток осыпи. А когда шагнул, каменная река из обломков, размеров в кулак,  пошла вниз с нежным шелестом. Я пробежал по сыпучим камням несколько метров, перемещаясь вместе с ними к обрыву и упал. Остановилась и осыпь. До выступающей острой части скалы на той стороне оставалось метра четыре. И метров пять до обрыва. Стоило мне пошевелиться, камни пришли бы в движение и сорвались в бездну.  Как быть? Пришло единственно правильное решение: не вставая, очень быстро перевернуться на спину,  на грудь, на спину снова на грудь и выбросить в сторону руку, может быть, успею зацепиться за скалу. Всё так и получилось, осыпь ушла вниз, я наугад махнул рукой и поймал шершавый выступ. Затем перебрался под карнизы, где и на самом деле нашёл хорошее мумиё…

   В эти секунды было не до воспоминаний. Вспоминаешь, наверное, когда от тебя уже ничего не зависит.

   А вот случай из июня 1980 года.

    Москва.   Отправили  с  земляком  Сашей  Шипицыным  (сейчас  он  детский  поэт  в  Находке)   свои  стихи  на  творческий  конкур  в  литературный  институт.  Самонадеянно  не  стали  ждать  вызова,  сразу  и  приехали. По  рекомендации    поэта  Елены  Стефанович    приютились   у   землячки  Людмилы  Ярославцевой  на  Корнейчука-56.  Людмила  училась  в  литературном институте  на  заочном,  работала  санитаркой  в  Бабушкинской  больнице.

      Двадцать  первого  июня   поехали  мы   на  Путяевский  пруд.  Позагорать.  Искупаться.

      Жаркий  день.  Тихо.  Пруд  небольшой,  круглый.  Пляж  жёлтый,  мелкопесчаный.   Народу  -  как  песка.  Плавать  я  не  умею,  однако  местные  заверили,  что  здесь  всюду  по  шею.  Решили  с  Саней  Шипицыном  переплыть  пруд.  Саша  поплыл,  а  я  за  ним  пошёл.  Шёл-шёл  и  на  середине   пруда  угодил  в  ямку.  И  ушёл  под  воду.  Как  «Титаник».  Как  крейсер  «Варяг»  с  открытыми  кингстонами.  Сразу  и  конкретно.  Без  вариантов.  Последнеее,  что  помню  -  запретил  себе  дышать,  чтобы  вода  не  попала  в  лёгкие.  Потерял  сознание.

      Пока  Саша  нашёл  меня  в  мутной  воде,  доволок  до  берега,  прошло  какое-то  время.  К счастью, там  дежурила  «Скорая».  К  несчастью,  её  врачи   оказались  бессильны.    К  счастью,  Люда  Ярославцева  работала  в  Бабушкинской  больнице,  которая  была  через  дорогу.  Вот  там-то  и  оживили  дурака.   Дефибриллятором.    Разрядами  тока.   Как  лягушку  какую.    

      До  сего  дня  храню справку  о  клинической  смерти.  В  графе   «Причина  смерти»  написано  «Утопление  на  Путяевском  пруду.  21  июня  в  13  часов  30  минут.  1980  год.»

      Это  недалеко  от  Лосиноостровской.

      Иногда  меня  спрашивают,  видел  ли  я  в  последний  миг  тоннель.  Или,  может,  летел  по  тоннелю.  Нет,  не  видел.  И  не  летел.   Страха  и  паники  не  было.  Сначала   и  страх  был,  и  паника  была.  А  потом,  когда  из  ниоткуда  возник  ровный  сильный   и  тугой   свет,    страх  прошёл.   Было  спокойное  удивление.

         Мощный  равномерный   свет.  Почти  материальный   большой напор. После этого я живу уже много лет. Сравнить  не  с  чем.

       Белый   свет.

                         Ч А С Т Ь    В Т О Р А Я

          ПОД  НАСТОЛЬНОЮ  ЛАМПОЙ  ОСОБЕННЫЙ  МИР…

Я долго держал его томик,

Потом отложил, не раскрыв.

Под небом, как будто бы в доме,

Всё чаще я слышу мотив.

Заметил: когда рассветает,

В осоках и камышах

Едва уловимо витает

Как будто бы чья-то душа.

Читаю ли умные книги,

Слежу за полётом синиц –

Всё слаще мне краткие миги,

Всё больше открытых страниц.

И сквозь облетевший ольшаник

В движении сквозняка

Привет его слышу прощальный

Теперь уже издалека.

   Эта часть посвящёна моим друзьям, товарищам, коллегам, главным рабочим инструментом которых были пишущая машинка, карандаш, ручка, фотоаппарат, письменный стол.  Годы и возраст имеют одну неприятную особенность – они не дарят друзей. Наоборот, их становится всё меньше, они уходят. Уйду когда-нибудь и я, но в мои годы это уже не страшит, говорю без всякого позёрства. Да и грех жаловаться: жизнь при всех выкрутасах, при моём отчаянном сопротивлении спокойному течению оказалась неожиданно длинной. Однако пока есть время и возможность, постараюсь рассказать о коллегах, некоторые из них стали друзьями. Со многими я уже никогда не встречусь на читинских улицах, не перекинусь на бегу парой фраз, не выпью по кружке пива, а  споры и разговоры о мировых проблемах и о ремонте забора на даче так и остались недоспоренными и недоговорёнными. А  с некоторыми встречаюсь и мысленно здороваюсь: они смотрят на сегодняшнюю жизнь города, узнавая и не узнавая её, смотрят с мемориальных досок. И укоряю себя: не успел сказать что-то главное.

       Жизнь писателя, как и любого другого человека, можно разбить на этапы, периоды, которые, в свою очередь, можно раздробить на недели, дни, часы. А дни и часы состоят из отдельных поступков, фраз, жестов. Вот как раз они-то и запоминаются – не этапы, а поступки.

   Мне повезло: жизнь носилась со мной, опекала, защищала, сводила, знакомила с талантливыми людьми, известными личностями своего времени. Конечно, безжалостное время многое стирает из памяти. Если бы не привычка вести дневниковые записи. В школьные годы многие мои одноклассники и особенно одноклассницы вели дневник. Как правило, к десятому классу эта примета роста стыдливо уходит. У меня – не ушла. Как прикипел к дневнику с шестого класса, так до сего дня и веду записи. Как будто тот, в накомарнике, зная всю мою жизнь наперёд, настойчиво  заставлял делать заготовки для будущего. Так хозяйка бережно закатывает банки с соленьями и вареньями перед длиной зимой.

      Ведите дневники, делайте записи – это очень пригодится в старости, если, конечно, вы доживёте до неё. Большая часть нашей памяти утрачивается навсегда. Вспоминаются важные моменты, детали уходят. Но даже воспоминания о каких-то больших событиях не способны вернуть прежние чувства, не способны погрузить нас в прежнюю атмосферу: сердце не забьётся часто, жаром не окатит, краска не зальёт лицо, ладони не вспотеют. Воспоминания – это поцелуй через стекло. И только записи, живые свидетели пережитого, могут на какое-то время вернуть вам прежнюю жизнь.

   Старые высохшие русла иногда вспоминают, что давно они были речками – это когда после дождей в них заходит вода.  И вот зажурчало, заискрилось,  прилетели зелёно-голубые стрекозы, зашли караси, лягушка квакнула: пусть на день-два, но старое русло вновь стало речкой – настоящей, без обмана.

    Как я уже писал: «эта книга  о  тех  людях,  с  которыми  свела  меня  судьба.  Некоторые  из них ушли  в  иной мир,  возможно,  лучший,  нежели  этот.  Эта книга о людях, которые изменили мою жизнь.  И эта  книга  о  людях,  которые  оставили  свет  в  моей  душе, свет в моей жизни». С кем-то из них приходилось делить номер районной гостиницы, а с кем-то – последний кусок хлеба. С кем-то мчаться в нартах по тундре и уже не чувствовать, как стеклянный воздух морозит щёки. С кем-то ехать в купе поезда дальнего следования и выслушивать исповедь. А потом исповедоваться самому.  Сотни и тысячи километров забайкальских дорог в кабине газиков, кузовах грузовиков, в трясучих тракторах, конских санях и телегах, верхом и пешком… С кем-то из  них сложились приятельские отношения, а с кем-то не потеряна связь и до сего дня. С кем-то приятельские отношения перешли в дружеские. Случалось, что отношения не складывались или становились враждебными – было и такое. О людях, с которыми мне бы не хотелось встречаться, я не упоминаю в своей книге. Конечно, их невозможно вычеркнуть из жизни, но стараюсь не вспоминать о них.

   …Приходит зима. И приходит время достать с полок запылённые банки, открыть их и посмотреть: что же там внутри?

                   КАК   МЫ  С  ПОЭТОМ  ВИШНЯКОВЫМ   КРЕЩЕНИЕ

                                                РУСИ  ВИДЕЛИ

Летай в заоблачные дали,

Мечтай о повороте рек –

Счастливым будешь ты едва ли.

Но коль ты русский человек,

Со всею жизненной поклажей,

Неважно, беден иль богат,

Ты всё равно придёшь однажды

В полночный Гефсиманский сад.

И вся-то жизнь твоя предстанет,

Про имя вспомнивший, манкурт,

Сорокалетним пьедесталом

Для этих нескольких минут.

Минут, которых хватит, чтобы

Почувствовать у горла ком.

Почувствовать у горла ком

И зачеркнуть себя крестом.

   Я много рассказывал поэту Михаилу Евсеевичу Вишнякову о тех местах, где в силу жизненных обстоятельств вынужден был провести в одиночестве три года. Кормила тайга — охота, гриб, ягода да маленький огород. Места там удивительные: глухие распадки, непролазные уремья, скалы, россыпи, болота — за три года встретил лишь одного случайно забредшего охотника. Поэтому сам на солонцах сидел редко, чаще безбоязненно настраивал самострел. Михаилу очень хотелось посмотреть эти места.

      И вот выбрали мы несколько дней и отправились с Михаилом на мои таежные зимовья. Заседлали лошадей, поехали верхами.

    Во время таежных походов Михаил всегда брал пожилую кобылу Гнедуху. Полное имя ее, под которой она записана в похозяйственной книге — Рогнеда, имя половецкое, как у супруги князя Владимира, крестителя Руси. А Гнедуха — это так, по-нашенски, по-крестьянски. Но Михаил почему-то всегда называл ее «Худоба» с ударением на втором слоге. Хотя кобыла худой никогда не была.

   У Михаила за спиной дробовик, у меня — пятизарядная «фроловка». Стоял тихий прозрачный конец августа. На еланях ягодники — сине-сизые от спелой голубики, которая осыпается под копыта лошадей. Взлетают выводки рябчиков. Дважды поднялись молодые тетерева, Михаил пытался скрадывать, но удачи в тот день не было.

   Выехали с обеда с расчетом к ночи добраться до первого зимовья. Дорога дальняя, продвигались звериными тропами, где и вовсе без троп по едва заметному конскому следу.

    До зимовья было еще далеко, когда на востоке появилось сановитое облако. Затем второе, третье.  Как-то быстро потемнело небо. В тайге стало тихо и тревожно, как перед войной.

   Километрах в пяти от нашего маршрута находилась старая заброшенная землянка, как-то случайно я набрел на нее. Жилым не пахло, хотя за печуркой лежали заботливо оставленные дрова. Жива ли она? Ведь прошло несколько лет.

   Поглядывая на изменяющееся небо, мы посовещались и свернули с козьей тропы. Через полчаса удачно вышли на нужный ключ с осинами в полный обхват, вывершили его правым бортом и оказались на заросшей будыльником площадке перед полуземлянкой-полузимовьем. Начинал накрапывать дождик. Седла и переметные сумы занесли и сложили на нары.

   Только затопили печурку, как за дверью ухнуло, звякнули стекла. Гром ударил еще несколько раз и стих. Тропический ливень обрушился на тайгу. Дверь сама приоткрылась, и смотреть туда было страшно: живые длинные жгуты, словно чаща ивняка, стояли и шевелились живой стеной, и за ними ничего не было видно.

   За порогом клубилась мгла, хотя до вечера еще далеко. Не было низа, не было верха, не было ясных и понятных форм, словно мир еще только создавался. И предметы не имели названий, потому что никаких предметов еще не было. Не было на земле и людей. В приоткрытую дверь старой землянки мы видели то, что не должны были видеть смертные — первый день творенья.

   Иногда клубы темноты относило в сторону, и из невнятного пространства выступали и угадывались уже готовые формы: деревья, навес, стол… А то в мелькающих разрывах видны были наши лошади. Бедные животные стояли хвостами к ветру, опустив головы. Но тут же лохмотья темноты вплетались друг в друга, и адская круговерть продолжалась.

   С полчаса мы с молчаливым восторгом смотрели на осмысленную работу первобытного хаоса. Потом все стихло, установился ровный рясный дождь. Ехать дальше сегодня не было смысла, надо было ночевать. Михаил занялся дровами, а я накинул дождевик, нашел полянку с сочной травой, чтобы хватило до утра, и приколол лошадей.

   Печка разгорелась, зашумел чайник. Переглянулись и под одобрительный шум дождя достали солдатскую фляжку.

   И, уже не сговариваясь, как свидетели сотворения мира и как сопричастники этому таинству, стали говорить о времени. Говорили, что хорошо бы хоть на минуту оказаться там — в нашем начале, в самом начале русского летоисчисления и все это увидеть своими глазами. Какая погода была в тот день? Холодна ли вода была для крещения? Окунался ли сам Владимир — для примера — в Днепр? А потом подумали и решили, что тысяча лет для истории — это сущий пустяк, всего-то сорок поколений, пять из которых мы знаем лично: наши дедушки-бабушки, наши родители, мы сами, наши дети и наши внуки. Вспомнили философа Федорова и его учение о моральном долге всех живущих перед всеми умершими, и решили, что это очень правильно — всех воскресить. И Циолковского вспомнили, который был согласен с Федоровым не только с моральной, но и практической стороны: Космос — штуковина большая, заселять его надо, а народу мало, значит, надо воскресить всех умерших. И мы выпили за больших русских людей — Николая Федорова и Эдуарда Циолковского.

   И от этого всеобщего согласия и понимания стало тепло и уютно. И как-то даже места в землянке стало больше: сначала поместились века ближние, потом пошли века средние, а потом и вовсе — тысячелетия. И осталось у меня впечатление, что к ночи в землянке появился некто третий: бородатый мужик с греческим профилем, без возраста, сидел в углу, молчал и курил «Приму», а Михаил из фляжки подливал водку в его мятую алюминиевую кружку. И был этот мужик подозрительно похож на Хроноса.

   Дождь шел до утра.

   И побывали мы на Владимирской горке.

   И видели крещение Руси.

   И Рогнеда щипала траву неподалеку.

                                          НЕЗАКОНЧЕННЫЙ   СПОР

    Однажды попросил Михаила Евсеевича Вишнякова, Александра Долбиева и Сергея Леонова помочь накосить сена. Обычно наша семья управлялась своими силами: жив был отец, помогали племянники, сёстры, дети. Время всё изменило. Ушёл отец -  профессиональные охотники не живут долго. У детей своя жизнь. Выросли племянники, женились, пошли дети, опять же работа. Не изменилось лишь количество голов скота – сена требовалось столько же: на шесть голов за зиму уходит двенадцать тонн сена. И сократить поголовье никак нельзя: работы в деревне нет, а скотина – это и молоко, и сметана, и творог, и масло, и сыр, и мясо – вся родня жила с деревни. Обзавёлся тракторишкой Т-25. В кузове «ЗиЛа» привёз его в подарок старинный товарищ Анатолий Кузьмич Окладной, привёз по запчастям. Всю весну и первый месяц лета лежал под ним, до темноты не выпускал из рук гаечные ключи.  К июлю пустил дым из трубы. Теперь надо было мастерить сенокосилку, словом, были большие сомнения, что успею трактором поработать на покосе.

   Друзья охотно согласились. Михаил Евсеевич и Александр Долбиев взяли отпуск, Сергей был на вольных хлебах.

   Уехали на ближние покосы, это километров семь от деревни, на берегу озера. У каждого своя палатка, свой покосный инструмент: литовка, бабка, отбойный молоток, вилы, грабли…

   Заканчивался июль, сенокос подходил к макушке, на полянах, словно конопушки, там-там-там стояли копушки.  Копёшки ставили небольшие, центнера по два, чтобы под силу было на подкопённике  мерином Орликом свозить их в одно место – к будущему зароду.

   Вечерами подолгу сидели у костра, говорили, спорили, читали стихи. Сергей, талантливый бард с красивым тембром голоса, иногда приносил из своей палатки гитару, особенно хорошо получался Визбор.

      У каждого свой характер, но общий быт, заботы, работа на первое время сблизили их.  Для меня жизнь в замкнутых мужских коллективах – обычное дело, половина жизни прошла среди людей, с которыми  вынужден был быть рядом день и ночь, не иметь личного пространства. Я к этому привык. Но не всем было так легко и просто. Особенно Михаилу Евсеевичу с его резким вспыльчивым характером, человеку живому, общительному, привыкшему быть в центре… Вся сложность была в том, что никто из них не имел опыта длительной жизни в замкнутых мужских коллективах… Да ещё вишняковская черта характера быть в центре внимания и командовать. Но здесь тоже люди собрались – не маменькины сыночки. Долбиев всю жизнь провёл в небе штурманом, сначала в малой авиации в Якутии, затем на «Боингах». Сергей тоже не на асфальте половину жизни оставил: инструктор по туризму, спасатель. Когда я привозил им продукты, то чувствовал всё возрастающее напряжение – по интонациям, взглядам, резким фразам. Словом, решили на какое-то время разъехаться, отдохнуть друг от друга, увидеть семьи. К вечеру перед отъездом привёз я всё, что требуется для праздничного застолья. С запасом.

    Из деревни за мной увязался пёс Кошмар размером с детский валенок – чёрный, маленький и страшный, с жёлтыми глазами. Приготовили праздничный ужин. Пили, говорили тосты. Леонов в краткие паузы никак не мог втиснуться со своей гитарой и Визбором. Речь шла о применении ненормативной лексики. Сама дискуссия обильно аргументировалась этой самой лексикой. Михаил горячился, вскакивал, метался, словно длинная буря, Леонов едва успевал выхватывать из под его ног гитару.  Кошмар лежал в стороне, ни в тостах, ни в дискуссии участия не принимал – он следил за искрами костра… Темы разговора, неотвратимо переходящие в дискуссию, менялись так же непредсказуемо, как траектории искр. После полуночи, между  тостами, говорили о непредсказуемом ходе времени, о том, что эволюция идёт каким-то выкрутасом, задом наперёд. Михаил метался, вздымая искры, за которыми всё так же философски следил Кошмар. В какой-то момент, когда на слабое возражение барда  поэту потребовалось особо веское доказательство, Михаил быстрым и сильным движением руки надел гитару на пенёк рядом с костром, утратив её прямое назначение… 

   После полуночи  лишь умные жёлтые  глаза собаки выражали полное понимание сути спора, а  когда небо стало пепельно-серым и погасли звёзды, в полном сознании и ясном уме находился лишь Кошмар.

   Назавтра, в деревне, снимая  с полки кофр со второй запасной гитарой, я насторожился: третьей гитары не было, а традиция, похоже, родилась…

   Сергей на несколько дней уехал в город. Александр обустраивал свой участок через забор от моего. Мы с Михаилом оседлали лошадей, запаслись продуктами, взяли оружие и на пару дней пропали в тайге….

   Когда встретились, напряжение было снято, даже немного соскучились по сенокосу, вечерним посиделкам у костра, уханью выпи в приозерных кочках, туману.

   Сергей Викторович Леонов ушёл через пять лет после Михаила Евсеевича – 13 ноября 2013 года. Один не мог жить без песен, другой – без стихов. Впрочем, это родственные стихии. Надеюсь, там они договорятся и поймут друг друга.

   Анатолия Кузьмича Окладного не стало несколько лет назад.

   А нам с Александром Долбиевым на двоих осталось то, что раньше принадлежало четверым: небо, рассветы и закаты, рыжики и маслята, тропинки, полянки, опушки…

          «СТРАНСТВОВАТЬ,   ПИСАТЬ   КНИГИ   И   РАЗМЫШЛЯТЬ   О   БОГЕ…»

    В геологических поисково-съёмочных партиях есть понятие «параллельные маршруты» - это когда ход геологов выстраивается длинными непересекающимися петлями. Наши  жизненные маршруты долго шли рядом, а встретились уже в последние земные года  Олега Афанасьевича.

   Службу в Армии он проходил на побережье Ледовитого океана, где-то неподалёку от Тикси. Мне довелось работать тоже на ледовитом побережье, но восточнее, неподалёку от Певека. Впрочем, что значат для Севера какие-то тысячи километров! Однако нас в несколько лет развело время.

   Затем учёба в Литературном институте имени Горького – и снова мы не совпали по времени! Он поступил на заочное в 1979 году, я – тоже на заочное, но в 1980-ом.

   Работа в геологических партиях на севере области: наши маршруты проходили неподалёку, мы видели одни и те же горные вершины, пили воду из одних и тех же ручьёв, в одних и тех же реках ловили чёрных хариусов. И – снова не встретились! Хотя уже знали друг о друге, читали книги: он - мои стихи, я – его прозу.

   Думаю, главной книгой Олега Афанасьевича стал его последний роман «Из жизни в жизнь», который он так и не увидел. Батюшка разрешил положить книгу во гроб писателя.

  Олег Афанасьевич Димов из тех писателей геологов, кто застал настоящую геологию уже на излёте. Это Юрий Скоп с «Записками с тропы», «Имя-отчество», это Олег Куваев с «Территорией», «Тройным полярным сюжетом». Это Эдуард Гринталь со своими стихами. Это Валентин Литвинов, львовянин, но связавший свою геологическую судьбу с Забайкальем.  Это Владимир Гланц, первый  увиденный мною живой поэт, который правил мои беспомощные строчки, теперь он живёт в  США.  Олег застал геологию с палатками, рюкзаками, маршрутами, компасами, азимутами, пикетажками, карабинами за спиной или револьверами на поясе, кострами, комарами, паутами, сапогами и портянками. Современный геолог выезд в поле понимает по-своему, он с места не сдвинется, если в поле нет душа, туалета, телевидения, телефона. Сегодня геология – это лаборатория, аэрофото- и космические снимки, бинокль, бинокуляр, шлифы, аншлифы. Это не хуже или лучше. Это другое, та геология уже не вернётся. Не будет уже и тех писателей от геологии.

   Мы не стали друзьями, хотя  и не были в духовном пространстве случайными знакомыми.

   Запомнились несколько совместных выступлений, особенно в студенческом «Литературном трамвае» Нины Михайловны Нагибиной. И слушали внимательно, и вопросы задавали интересные. На вопрос о смысле жизни Олег ответил примерно так: есть три достойных дела на земле. Первое – странствовать. Второе – писать книги. И третье – размышлять о Боге.

  …Писатель  Олег  Афанасьевич  Димов  ушёл  из  этой  жизни  в  мае.  Начинал  цвести  багульник.

    Дурные  вести  доходят  сами. 

   Ещё  с  2012  года  просачивались  осторожные  слухи  о  болезни  Олега  Димова.  Но как-то  всё нечётко,  неясно.  И  разговоры  были  шатки,  неустойчивы.  Потом  появилась  светлая  полоса, от  неё  шли  тепло  и  надежда:  где-то  далеко,  может,  в  самой  Москве  есть  кто-то,  какой-то  человек,  целитель,  который  творит  чудеса,  и надо  поехать,  и  всё  уже  готово,  и  ехать  надо  на  поезде,  и  вот-вот… 

    А  потом  Олега  положили  в  больницу.  Онкология.  А  потом  выписали. И  выписали  как-то  быстро.  Так  быстро,  как  не  бывает.  И  стало  понятно  -  зачем  выписали.

   После  выписки  Олег  жил  на  даче,  работал  над   романом.  Роман-то   был  написан,  Олег  доводил  его  до  ума,  шлифовал,  правил  -  «точил»  слово,  каждое  предложение.  И  торопился  -  мало  времени  оставалось.

   К   тому  времени  у  меня  оформился  цикл  прозаических  миниатюрок,  коих  набралось  с  полсотни.  Я  дал  им  название  «Блики».   На  этом дело  застопорилось.  Интуиция  подсказывала,  что  не совсем  уж  они  плохи,  что  что-то  в  них  есть,  но  этому  «что-то»  требовалось  подтверждение.  И  подтверждение  надо  было  получить  от  человека  с  хорошим  литературным  вкусом,  а  таких  людей  во  все  времена  и  во  всяком  месте  не  густо.  И  появился  повод  позвонить  Олегу.  Уважительный  повод.

   Надо  сказать,  до  больницы  мы  довольно  часто  перекидывались  с  Олегом  по  телефону   или  по  электронной  почте.  А  после  больницы…  А  после  больницы  я  не   мог  найти  повода  ему  позвонить.  Даже  дело  не в  этом  -  не  мог  найти  верную  интонацию  для  разговора.  Какой  бы  тон  я  ни  подбирал,  всё  одно  он  был  фальшивым  -  от  жалостливого  до  бодряческого.  «Блики»  давали  возможность  выбрать  относительно  честную  интонацию  -  рабочую.  Относительно  -  потому  что  в  таком  случае  любая  интонация  будет  натужной,  неверной:  это  как,  зная  о  смертельной  болезни  человека,  строить  совместные  планы  на  будущий  год,  говорить  о  байдарочном  сплаве  по  реке.

    Но  к  этому  своему  возрасту  я  уже  научился  врать,  глядя  в  глаза  человеку.

   Позвонил.

   Поговорили.

   Отправил  электронной  почтой  подборку.

   Трудно  даются  такие  разговоры!

   И  надолго  запоминаются…

   Дня  через  три  я  позвонил  Олегу.  На  этот  раз  было  проще  -  было  оправдание  звонку.  И  разговор  был  строго  деловой  -  о  работе.  И  -  ни  слова  о  болезни.  И  он,  и  я  внимательно  обходили  стороной   эту   глубину.  Так  идут  по  тонкому  льду  -  мелкими  продвижками  вперёд,  не  поднимая  ног,  нащупывая,  прислушиваясь,  чтоб  не  провалиться.  

   Олег  сказал,  что  в  целом  миниатюрки  получились,  что  есть   неточности,  шероховатости.  Надо  дать  им  отлежаться,  время,  как  пресс,  выжмет  лишнюю  воду,  после  этого  недостатки  увижу  я  сам.  А  в  конце  разговора  я  небрежно  и  как  бы  вскользь  заметил,  что  особого  значения  этим  своим  «Бликам»  не  придаю,  что  это  проба  себя  в  новом  для  меня  жанре…    Олег  перебил  меня  и  сказал,  что  вот  тут  я  лукавлю,  что  если  бы  для  меня  это  было  всё  равно,  то  я  бы  не  отправил  ему  сейчас свои  произведения.   На  слове  «сейчас»  он  сделал  нажим.  

   Это  был  хороший  честный   разговор.  Мы  молчали   о  главном.  И  мы  говорили  о  главном.       О  чём  думали.  И  о  чём  не  было  сказано  ни  слова.

   И  потом  попрощались.

   И  раздались  короткие  гудки… 

   Свою вселенную писатель Олег Афанасьевич Димов оставил для нас в  книгах: «Маршруты вдоль светлой реки», «Сказ о Фёдоре, Дарье и Забайкалье, в котором они живут», «Дети длинных ветров», «На исходе тревожного лета», «Кыриния», «Рождение человека»,  романе «Из жизни в жизнь». 

                                                  НЕ  ОПАСЕН!

   Ноябрь 1999-го года. Группа читинских писателей едет в Кыру на 60-летний юбилей  поэта Владимира Сажина. За рулём недавно купленных «жигулей» Николай Юрконенко. В салоне: краевед Ирина Куренная, журналист Сэсэг Намсараева, писатель Олег Димов. Николай, при каждом случае не забывавший напомнить, что он хорошо ориентируется на местности, проскакивает нужный отворот, и вся писательская бригада едет в сторону посёлка Агинское. Хватились, когда уже проскочили сотню километров. Эта ошибка настолько задела Николая Юрконенко, что он всю дорогу до Кыры просил никому не рассказывать о своей оплошности.

   Юбилейный вечер  начался, когда писатели подъехали к гостинице с затемнёнными окнами. Лишь одинокий фонарь раскачивался у входа. Гостей уже поджидали. Они побросали вещи и бросились к дому культуры…

   После официальной части хозяева, как водится, устроили банкет. Юрконенко, расстроенный своей дорожной оплошностью, хлопнул водки и ушёл в гостиницу. Потянулись за ним и Сэсэг с Олегом. Из гостей осталась лишь Ирина Куренная. Банкет и танцы продолжались до трёх ночи. Уже в четвёртом часу гости стали расходиться. Владимир Сажин проводил Иру до гостиницы и попрощался. Ирина поднялась на ступеньки гостиницы и взялась за ручку двери. Дверь оказалась запертой. Тогда она постучала кулаком. Тишина. Ирина встала спиной и стала бить пяткой. В гостинице ни звука. Тогда она обошла здание вокруг – все окна тёмные, в которые Ирина стала стучать поочерёдно. Шапка осталась в гостинице, а мороз под тридцать! Что делать? Село спит – ни одного огонька. Вернуться в Дом культуры? Но как его найти? Да и все давно ушли.  Тогда Ира решила разбить стекло. Но как? В темноте наткнулась на какие-то кирпичи, но они оказались  вморожены в землю. Из последних сил она ещё раз обходит гостиницу, колошматит во все окна, возвращается на крыльцо под фонарём и садится на ступеньки и плачет…. Дверь открывает Олег Димов. Ирина заходит в коридор и понимает, что в гостинице такая же температура, как на улице – систему ещё не подключили к отоплению. Сэсэг, Николай, Олег, чтобы как-то согреться,  навалили на себя матрацы, одеяла – вот почему не слышали стука и грохота.

   Ирина  поступает также: из соседних номеров приносит одеяла,  заваливает ими себя, укрывается сверху шубой и пытается согреться.

   И тут из-под кучи тряпья до неё доносится голос Олега Димова:

   - Ирочка, иди ко мне, я тебя согрею. Ты не бойся – я сексуально не опасен…

   …Первым ушёл Владимир Иннокентьевич Сажин.

   За ним в 2013 – м  - Олег Афанасьевич Димов.

   Летом 2021 года не стало Сэсэг Намсараевой, она попала под поезд.

   Ирина  Куренная летом 2021 года вступила в Союз писателей России. Недавно вышла написанная ею книга о нашем земляке Олеге Лунгстреме – книга удивительная!

   Николай Юрконенко в 2000 году уехал из Читы. Теперь он ростовчанин, однако связи с литературной родиной не теряет: в первом номере журнала «Слово Забайкалья» за 2021 год опубликованы его воспоминания о писателях Кузакове и Димове.

                                                       ТОРТ

   Была у Михаила Евсеевича Вишнякова особенность, даже талант - вовремя ввернуть нужное единственно верное слово. Его нестандартно работающий ум часто находил выход из самых казалось бы тупиковых ситуаций. Примеров достаточно, но я приведу лишь один случай.

   Шестидесятилетний юбилей прозаика и поэта Василия Григорьевича Никонова. 1981 год. Официальная, парадно-наградная, шутейно-капустниковая часть отшумела в библиотеке имени Пушкина. Застольно-раздольную часть отпели-отплясали в кафе «Жемчужина», что по вечерам лёгким перемещением ценников превращалось в ресторан. Когда веселье подкатилось к концу и приглашённые начали прощаться, Василий Григорьевич подошёл ко мне, тогда начинающему пииту, члену литературного объединения «Надежда», которым он руководил, а по сути возился с нами, как наседка с цыплятами, и негромко сказал:

    – Ты не уходи!

   Так впервые оказался я в доме сталинской постройки по улице Ленина, где на первом этаже магазин «Темп». Чествование юбиляра продолжалось в домашней обстановке, в кругу друзей и родственников. По этому случаю Клавдия Семёновна с дочерьми Светой и Леной произвели на свет настоящее чудо – огромный красивый торт. В фильме «В джазе только девушки» показан гигантский торт, из которого выскакивает танцовщица. У Никоновых торт был чуть поменьше, но сработан искуснее. Торт этот по задумке родных должен был стать подарком юбиляру и ошеломлением для гостей, чтобы вырвался единый выдох:

    – Ах!

   Вся сложность была, чтобы до поры подарок оставался в секрете. Надо было найти такое ловкое место в доме, чтобы убрать торт подальше от любопытных глаз и оставить его в прохладе. И место такое нашлось: в большой прихожей на полу в углу за дверью. Кому из гостей придёт в голову заглядывать в прихожей в хозяйские закоулки! По логике всё правильно. За-

быто было одно: друзья юбиляра – поэты, писатели, художники – никакой логики в жизни не придерживаются.

   За столом шутили, смеялись, поздравляли, разговаривали, выпивали. Было чудесно! И лишь Тамара Николаевна Шавельская, редактор Читинского отделения Восточно-Сибирского издательства, озабоченно поглядывала на часы: задерживался её муж, замечательный художник Борис Алексеевич Чередник, который ещё днём уехал на дачу в падь Глубокую откапывать малину и должен был прямо с электрички явиться к Никоновым. Наконец, звонок! Клавдия Семёновна ушла встречать опоздавшего гостя…

   В прихожей как-то подозрительно долго стояла тишина. Отправились туда и дочери Василия Григорьевича – Света и Лена. Через минуту на пороге комнаты появился с виноватой улыбкой неподражаемый Борис Алексеевич. Перед собой он гнал волну хорошего коньяка. А сам всё оглядывался и показывал на прихожую, где в тихой истерике бились женщины Никонова: художник по какой-то известной лишь ему причине открыл дверь в запретный тупичок и вошёл сапогами в торт…

   Мог быть скандал. Уж чаепитие могло быть испорчено напрочь. Но тут, перекрывая невнятный шум, с конца дальнего стола поднялся поэт Михаил Вишняков и громко обратился в прихожую:

   – Клавдия Семёновна, отрежьте мне кусок, где не ступала нога человека!

   Общий хохот заглушил последние слова.

   Как много значит вовремя сказанное умное, доброе, образное слово! Оно может спасти любую, казалось бы, безвыходную, ситуацию. Торт оценили по достоинству, разобрали на куски. А фраза Вишнякова в разных вариантах еще долго жила в литературных (и не только!) кругах.

                           Д Р А Г О Ц Е Н Н Ы Е      П О Д А Р К И 

   Людей самых разных профессий связывает одно – для подтверждения своей пригодности они постоянно вынуждены преодолевать сопротивление материала, с которым работают, или сопротивление стихии, в которой оказываются.

   Воин преодолевает страх.

   Спортсмен преодолевает себя.

   Лётчик – силу земного притяжения.

   Музыкант – какофонию звуков.

   Скульптор – сопротивление глины, гипса, мрамора, бронзы, гранита.

   Писатель всю жизнь преодолевает сопротивление слова – самого прочного и долговечного материала на земле.

       К сорока годам я научился неплохо работать с деревом: мог сделать и насадить топорище, мог поставить сруб, по всем правилам настелить пол, без гвоздей собрать дверь, без гвоздей, лишь на шипах и замках,  сделать  мебель для дома. Научился понимать и чувствовать дерево, ведь сосна, берёза, осина, ольха, ель, кедр, яблоня, ясень, бук, граб имеют разный характер, и столяр использует их для разных целей: из лиственницы коромысло  не сделаешь, а из сосны не получится топорище.  И главное – я полюбил работать с деревом.

   К тому времени я научился неплохо работать с металлом. Гнуть, ковать, плавить, точить, резать, сверлить, варить – в каждой операции есть свои тонкости.  Каждый металл имеет свои свойства, свои особенности. И главное – я полюбил работать с металлом.

    Вся наша жизнь состоит из встреч с разными людьми. Иногда среди них встречаются редкие, удивительные личности, готовые поделиться своими мыслями, знаниями, наблюдениями, опытом. Но наша жизнь состоит ещё не только из встреч с интересными людьми – она состоит ещё из встреч с умными глубокими интересными книгами. Вся беда в том, что мы, понимая это, не пользуемся подаренным  сокровищем. Потому что для того, чтобы примерить на себя чужие знания или чужой опыт, понять, принять или отвергнуть их, надо обладать ещё одним сокровищем – собственным  свободным  временем. Вот как раз собственного свободного времени и не хватает.

    Три года относительного одиночества в тайге я воспринял не как наказание, а как подарок, которым постарался воспользоваться с толком –  примерить к себе чужой опыт, чужие знания и открытия, щедро подаренные мне разными людьми. Я подумал: если уж так случилось, если есть у меня несколько лет одиночества, то ведь не для того же свалилось на меня это счастье, чтобы его бездарно растратить – есть, пить, спать, что-то читать, что-то писать. Я подумал, что ни у кого из моих знакомых не было такой возможности – весь нажитый опыт, свой и чужой, все знания, все приобретения осмыслить, обдумать, систематизировать и разложить по полочкам. Подумал, что редко, очень редко кому-то ещё выпадает такое счастье, потому что все люди, тысячи и тысячи людей проживают долгую жизнь, так до конца не понимая и не осмысливая  приобретённый опыт, так и уходят с ним в небытие – с неоценённым сокровищем.  И как-то очень удачно всё это совпало со сроками, словно кто-то невидимый наблюдал сверху, ради интереса толкал на всякие сомнительные авантюры, бросал в бездну, а когда оставалась секунда, как-то ненавязчиво подставлял ладони и ловил. Как-то всё это было устроено до того ловко и явно, что становилось незаметным, словно всё это я делал сам  – до сорока лет ещё нечего было осмысливать, не было бесценного груза прожитых лет, а случись это позже – уже не было ни сил, ни здоровья, так необходимых для суровой жизни в тайге, где всякая возможность выжить сопряжена с тяжёлой физической работой. Теперь я уже не сомневался в предопределённости всего происходящего, и как доброго знакомого вспоминал того, в накомарнике.

   Опыт некоторых людей, даже друзей мне так и не удалось использовать или применить. К счастью?  К сожалению? Трудно сказать.

   Особенно часто вспоминались наши встречи и разговоры с поэтом и другом Борисом Константиновичем Макаровым. Я даже вёл с ним мысленный диалог: возражал ему, он возражал мне, в чём-то договаривались. Вспомнилась одна авантюрная история, на которую подбил меня Борис Константинович, на которую я охотно согласился и за что теперь говорю «спасибо».

     Конец восьмидесятых.  Очередное  собрание  областной  писательской  организации. Дверь  в  кабинет  приоткрыта.  Всё  вижу  и  слышу.   Формальность  соблюдена.  Я  пока  не  являюсь  членом  Союза  писателей   СССР,  поэтому  сижу  в  приёмной,  разговариваю  с  Наташей. После  Людмилы  Семёновой  она  бессменный  секретарь  и  бухгалтер  нашей  организации.  Жду  Бориса  Макарова,  чтобы  на  моём  "жигулёнке"  ехать  к  нему   в  Акшу.  По  дороге  решили  провернуть  одну  секретную  операцию.

     У  меня  кооператив  по  заготовке  лекарственных  трав.  Появились  первые  свободные  деньги. Но  ещё  нет  опыта,  нет  культуры  обращения  с  пачками  денежных  знаков. Да   и  откуда  взяться  этой  культуре  при  зарплате  корреспондента  в  девяносто  шесть  рублей? Ведь  всю  жизнь 

жил  от  получки  до  аванса,  в  промежутках  перехватывая  по  соседям. Бориса  Константиновича  большие  деньги  смущают.  Он  долго  кряхтит,  мнётся,  потом  предлагает:

      -  Всё  равно  ты  эти  деньги  спустишь,  давай  хоть  одно  доброе  дело  сделаем.

      В  приёмной  запасаюсь  гербовым  бланком  Союза  Писателей  СССР. Дома  на  машинке  печатаю  самодельный  текст,  суть  которого  сводится  к  тому,  что  такие-то  и  такие-то,  то  есть,  мы  с  Макаровым,  уполномочены  Читинской  писательской  организацией  вручить  деньги  в  сумме  по  пятьсот  рублей  начинающим  талантливым  литераторам,  попавшим  в  трудное  материальное  положение  (а  литераторы,  особенно  начинающие,  в  России  всегда  находятся  в  трудном  материальном  положении). Фамилии.  Адреса.  Вместо  нужной  печати  -  где  её  взять?  -  дышу  на  свою  и  оттискиваю  "кооператив:  "МЕДУНЕЦ".  Всё  равно  никто  читать  не  станет. Главное  -  гербовый  бланк  и  печать  на  виду.

      По  дороге  в  Акшу  уходим  с  трассы.  Находим  нужные  адреса.  На  лицах  недоумение.  Потом  -  радость.  Зарплата  за  полгода  -  это  не  шутка!  Стараемся  держаться  серьёзно. Требую для  отчетности  расписки,  а  для  пущего  веса  выписываю  расходные  кассовые  ордера.

      Секретная  операция  закончена. Расписки  и  ордера   рву  в  мелкие  клочки. Борис  доволен.  Он  улыбается.  Мы  заговорщицки  перемигиваемся.

      Включаю  последнюю  скорость.  Машина  летит. Колёса,  кажется,  не  касаются  асфальта.

      Спасибо  за  урок,  Борис  Константинович!

   После  первых длинных разговоров  решили съездить, как всегда,  на рыбалку. Поехали на протоку Онона, каких в окрестностях Акши великое множество.

     С  вечера  насторожили  самоловы   на  налима,  натаскали  плавника,  костёр  развели.   Всю  ночь  разговаривали,   читали  стихи,  потихоньку  потягивали   водочку,  проверяли   самоловы.

       В  темноте  плескалась  рыба.  И  рассказал   мне  Борис  Константинович  один  случай  из  своей  флотской  службы.

      Матрос   на  эхолоте   предложил  Борису  надеть  наушники  и  послушать  море.  В  наушниках  стоял  равномерный  сильный  шум,  напоминающий   чавканье.  И  действительно,  эхолот  улавливал,  усиливал  и  доносил  до  человеческого  уха  звук  разрываемой   и  поедаемой  плоти  -  рыбы  ели  друг  друга.  Этот  звуковой  фон  стоял  днём  и  ночью. Жизнь  моря  была  выражена  в  этом чавканье:  слабый  идёт  на  корм   сильному…

          Рассказ  этот   меня  тогда  сильно  поразил.  И  потом  я  нет-нет  да  и  вспоминал  его.

      …За  свою  тысячелетнюю  историю  Россия  прошла  разные  формации.  Учёные  утверждают,  что  всякий   общественный  строй   заменяется   более  передовым.  Такова  диалектика.  К  двадцать  первому  веку  Россия,  согласно  диалектике,   достигла  пика  своего  развития  -  она  стала  свободной  рыночной   страной.  Страной,  где  выживает  сильный.  Где  сильный  всегда  прав.  Где  слабый  идёт  на  корм  сильному.      По  закону  диалектики. Мне  не нравится ни  эта диалектика. Ни этот  закон.

   И снова вспомнилась ещё одна поездка в Акшу к Борису Константиновичу.  Были мы уже с композитором Петром Зубаревым. Как всегда, отправились на рыбалку.   Выбрали  место  для  ночлега. Натаскали  плавника.   Развели  костер.   Поставили  самоловы.

        Костёр  горит.  Чай  выпиваем,  закусываем.  Разговоры  разговариваем.  Всё  больше  о  своём   -   о  творчестве.

      Запомнился  рассказ   Петра  Зубарева.

 -  Как  я  музыку  сочиняю?  Главное,  поймать  основную  мелодию,    направление, интонацию.  Это  самое  трудное.  А  как  поймал,  развил,  тут  можно  и  украсить  её,  завитки  там-сям  бросить, -  Пётр  бросил  пальцы  по  воображаемым   кнопочкам  аккордеона,  -  переборы  пустить  разные,  но  тоже  в  меру,   чтоб  не  было  много,  чтоб  не  потерялась  главная  мелодия…

   Через  год  Петра  Зубарева  не  стало.  Срок  земной  жизни  он   назначил   себе  сам.  Однако  «завитки»  Зубарева   вспоминаются  часто,   вспоминаются  по  разному  поводу.

     Редкий  человек   может  придумать  основную  мелодию  своей  жизни.  Чаще   люди  живут,  как  случится,  как  придется,  куда  вынесет.  И  вся  жизнь  -  цепь  случайностей:  случайные  люди,  случайная  работа,   случайные  события.  А  если уж  повезло,  если  человек  поймал,  нащупал  в  себе  свою  мелодию,  то  может,  никакие  завитки  и  не  нужны.

    Но  чаще  получается,  что  одни  завитки  и  остаются…

     А потом были другие встречи, люди, обстоятельства, которые меняли меня, поворачивая к солнцу то одним, то другим боком. Вот одна такая встреча.

    В начале восьмидесятых  Тамара Николаевна Шавельская, редактор Читинского отделения Восточно-Сибирского книжного издательства,  познакомила  меня с  мужем, замечательным художником Борисом Алексеевичем Чередником. При воспоминании о Читинском краеведческом музее перед глазами встаёт огромная  картина на стене между  лестничными пролётами, называлась она, кажется, «Встреча княгини Волконской с мужем»:  человек в тёмной одежде – декабрист, перед ним на коленях  его жена целует  кандалы. Автор картины Борис Чередник.

   Мы как-то незаметно сошлись с ним, сблизило нас стихотворение. Он прочитал его в моём первом, как теперь понимаю, беспомощном сборнике, редактором которого как раз и была Тамара Николаевна, купил бутылку портвейна «три семёрки» и сам пришёл ко мне в деревянный дом на улице Кочеткова. Мы разлили в гранёные стаканы божественный напиток, божественный, потому что качество напитка зависит не от его цены, а от того, с кем его выпиваешь.   Борис Алексеевич взял  малюсенький тоненький сборник в пятнадцать страниц, потыкал пальцем в зелёную бумажную обложку, открыл его,   выразительно поднял одну бровь и многозначительно промолвил:

  - Цвет!.

   Его лохматые огромные брови,  когда-то чёрные, теперь побитые сединой, жили каждая своей жизнью: одна поднималась, другая опускалась,  могли сходиться и расходиться. Борис Алексеевич  умел,  не говоря ни слова, разговаривать бровями,  бровями умел выразить всю палитру чувств.

   - Цвет! – и снова потыкал в текст.

   И прочитал моё стихотворение:

Густая синяя река

И белый поплавок,

На жёлтой удочке рука,

Сиреневый дымок.

Пустая пачка сигарет

Ложится в костерок.

Удачи нет, рыбалки нет,

 А по-степному  йок.

Дагба, похоже, рад тому

Что рыба не клюёт.

Он лёг на жёлтую траву,

Тихонечко поёт.

- Дагба, о чём же ты поёшь?

О чём твои слова?

- А как не петь, ведь ты живёшь,

И рыба, друг, жива.

Сегодня рыба не клюёт.

Костёр горит.

Дагба поёт.

   Борис Алексеевич отпил из стакана, почмокал и заключил:

   - В конце стихотворения не хватает цвета.

   И покрутил бровями.

   Жизнь Борис Алексеевич  воспринимал через цвет, как музыкант через звук. Он научил меня внимательно относиться к цвету в стихотворении. Как потом так же внимательно относиться к звуку в стихах научил меня композитор Пётр Зубарев. Оказалось, что организованное слово утраивает свою силу, когда объединяет все три стихии – слово, цвет и музыку.

   Эти посиделки в деревянном доме на улице Кочеткова  стали частыми: Борис Алексеевич всегда садился у окна возле письменного стола, его профиль чеканился солнцем и Борис в ту минуту походил на врубелевского демона за стаканом божественно-дешёвого вина.

   Мы много говорили о цвете.

    Как-то, дело было в марте - у заборов, домов, деревьев уже подтаивал снег - после портвейна Борис Алексеевич потащил меня в лес, который начинался сразу за домом. Долго бродил, искал что-то лишь ему известное.

   - Вот! –  взметнул бровями и указал ими на берёзку, вокруг которой снег не успел обтаять.

   - А теперь смотри, - его брови заходили, - Только смотри внимательно!

   И действительно, если менять угол зрения, если смотреть на снег вокруг берёзки с разных ракурсов, то можно заметить, как снег приобретает разные оттенки, одалживая их: у коры – коричневый, у солнца – розовый, у сосновых крон – зеленоватый, у неба – синеватый, у прутьев краснотала – слабо-пурпурный… И это действительно так! – надо смотреть очень внимательно.

   - Это видит только художник! – брови взметнулись вертикально и восторженно замерли.

   - Но это должен видеть и поэт! – и он утвердительно сдвинул брови.

   Борис Алексеевич научил меня смотреть на вещи под разными углами, чтобы вычленить оттенок. Уже другие люди учили меня видеть явления со всех сторон, чтобы узреть  разные смыслы.

   При следующей встрече Борис Алексеевич принёс завёрнутые в газету две маленькие твёрдые картонки. Эти два пейзажа, писанных маслом, до сего дня всегда со мной. На одном – дальние сопки, лес, избушка, рядом сарай, забор, желтеющая степь. На втором – дальние сопки, ближние деревья, клин пашни, клочки жухлой травы. Смотрю на них и вспоминаю старшего товарища, человека чуткого к земной и рукотворной красоте,  Бориса Алексеевича Чередника.

   Богатый подарок художника я принял с благодарностью, приладил, пристроил к себе и с того времени очень внимательно стал относиться  к цвету в стихах.  

   А картина из краеведческого музея, к моему сожалению,  исчезла. Однако моё огорчение было напрасным и недолгим:  её  передали музею Декабристов, в Михайло-Архангельскую церковь, где весной  1828 года венчались декабрист  Иван Анненков и французская модистка Полина Гебль, принявшая православие и ставшая Прасковьей  Анненковой. По историческим фактам именно она, а не княгиня Волконская, стояла на коленях перед мужем и целовала его кандалы…

                                       ОНОНСКИЕ   ХАЛЦЕДОНЫ

   Уже не вспомнить, когда началась наша дружба с Борисом Константиновичем Макаровым. Наверное, году в 1978 или 1979. Разница в возрасте приличная, а вот как-то прилепились, почувствовали друг друга. В те годы Борис часто приезжал из своей Акши в Читу – «за пять хребтов». Приходил к нам в деревянный дом номер 5, что на улице Кочеткова (несколько лет назад его снесли). Курили в печку и разговаривали ночи напролёт. О чём? О литературе, а значит, о жизни. И мы с женой ездили к Макаровым – тогда они жили на улице Декабристов, дом 30. А на улице Кюхельбекера уже после. У Натальи Алексеевны были общие разговоры с Валентиной Андреевной, а мы с Борисом уходили на Онон, не столько рыбачить, сколько опять же разговаривать. Или ходили на выдувы, что на речках Смолка и Кургатайка, на стойбища древнего человека, собирали сколы, нуклеусы, каменные ножи, черепки древней посуды (стихотворение «Бульдозером здесь сняли верхний слой…» написано после таких походов.) Или перебирались на многочисленные острова собирать халцедоны, которые на Ононе почему-то всегда светло-жёлтые. И опять же разговоры, разговоры. А если и ночевали у костра под плеск больших рыбин, то тоже было не до сна – стихи, жизнь, литература.

   А потом он приезжал ко мне на Арахлей. Я заводил свой ГАЗ-67 выпуска 1943 года и мы уезжали в тайгу, мастерили костерок – не для тепла, а чтобы было уютно разговаривать. Вот почему в моих миниатюрах и стихах так много Бориса Макарова.

   Много рассказанных им историй стали потом сюжетами произведений. Но дело даже не в этом. Борис Константинович научил меня иначе смотреть на жизнь, смотреть на другой скорости, сбавить скорость или вовсе остановиться, наклониться и рассмотреть божью коровку, которую на ходу не увидишь. Он научил меня пристальному взгляду на жизнь, где всё связано, где всё причина и следствие, надо лишь прислушаться к себе, чтобы почувствовать эти тугие связующие нити. Вот почему своим учителем в литературе я считаю Бориса Константиновича Макарова, о чём много раз и говорил ему.

   Михаил Евсеевич Вишняков научил меня другому: смотреть на мир охватно, сверху, чтобы была видна вся страна – от края и до края.

   Теперь мы редко видимся, зато часто говорим по телефону. И понимаем, что стягиваем духовное пространство между Тасеем и Акшой.

   А это короткое стихотворение – мой подарок старшему товарищу.

       РОССИЯ

Она и для труда, и созерцанья,

Здесь для души неспешное житьё.

Все остальные центры мирозданья –

Лишь звёздные провинции её.

                                  ЙОРКШИРСКИЙ    ДИАЛЕКТ

    Москва. Поступаю в Литературный институт имени Горького.  Надо преодолеть три тура. Прошёл творческий конкурс. Прошёл собеседование. Остались экзамены. Русский и литературу (сочинение) сдал на отлично. Остался английский и история. Конкурс сто одиннадцать человек на место. Проходной балл – девятнадцать. Ясно понимаю, что английский мне не сдать. Перед этим нарезал из жёсткой перфоленты маленькие, со спичечный коробок, квадратики, на которых написал с одной стороны слова на английском, на обороте – на русском. Они всегда в кармане, чуть свободная минута, я их листаю, пучу на них глаза и запоминаю язык Джорджа Вашингтона. Все оттопыренные карманы уже месяц забиты этими квадратиками.

   За день до этого состоялся разговор с Сашей Латкиным, земляком, забайкальцем, он родом из  северного села Гуля. Саша учится на третьем курсе в семинаре прозы.                                                                                                                                             «Не волнуйся, - говорит, Саня: - Там всё уже решено. Ты же в семинар Старшинова?» Я киваю. «Он уже крестиками отметил, кого надо принять, а кого завалить. Зачем ему отличник, если из него не выйдет поэта? Успокойся, там уже четырнадцать крестиков стоят».  Верю и не верю Латкину.

   И вот экзамены. В аудиторию запускают по пять человек. Заходим.

   Паша Юлаев  из Набережных Челнов, коренастый, низкорослый, скуластый, стихи у него конкретные, земные. 

   Николай Бурашников из Перми, высокий, простоватое лицо, год назад после загула неожиданно для себя заговорил на неизвестном языке с прищёлкивающими звуками. Учёные НИИ, куда его отвели для обследования, определили этот язык как один из мёртвых  дошумерских языков двуречья. Ему показывали фотографии гляняных табличек с какими-то значками, которые Бурашников читал уверенно и бегло. Николай говорит на нём быстро, даже стихи сочиняет на этом мёртвом языке. Обследуют его и в Москве, время от времени за ним приезжает «Волга».

    Света Капитан из Харькова, стихи у неё типично женские, с многоточиями, тире, вопросами и восклицаниями. Перед экзаменами мы гуляли с ней по вечерней аллее перед общежитием. Аллея была забита осенними листьями, тёмный воздух слегка горчил, как и её губы.

   Владимир Попов из Москвы, у него длинные стихи про Ленина и революцию.

    Принимала экзамен по английскому женщина лет двадцати пяти, блондинка с очень забавными светлыми кудряшками. Первым вышел сдавать экзамен москвич Владимир, который каждый день  заходил в приёмную комиссию с коробками шоколадных конфет и букетами цветов. И вот они сидят и щебечут  с этой, в кудряшках, на иностранном непонятном мне языке. Владимир чувствует себя уверенно, возможно, он знает английский даже лучше этой в кудряшках. А задание очень простое. Первое: написать на английском короткий рассказ, подражая манере, скажем, Диккенса. Второе: прочитать в подлиннике стихотворение и по манере, по стилю определить автора. Третье: свободный разговор на вольную тему. И вот они разговаривают, а у меня пот по спине, потому что ни слова из сказанного я не понимаю. Они мило улыбаются друг другу. Владимир поднимается со стула, а эта, в кудряшках, смущаясь, говорит ему:

   -  К сожалению, я не могу поставить Вам нужную оценку. У Вас йоркширкское произношение, а нам  нужно столичное, лондонское, вы не вытягиваете… Я вынуждена поставить Вам неуд.

    Обалдевший Владимир Попов неверным медленным шагом покидает аудиторию. Вдвойне  обалдевший  я занимаю его место. И вот эта, в кудряшках, задаёт мне вопрос:

   - Скажите, где Вы работали?

   « Господи!  Лучше бы она спросила, где я только не работал».

   - Ну, как сказать…

   - Да Вы не волнуйтесь, присаживайтесь.

   Её приглашение похоже  на приглашение присесть на электрический стул.

    Я присаживаюсь и высыпаю перед ней свои заготовки.  А затем распахиваю душу. И говорю. На русском:

   - Готовился… А если честно, то знаю несколько слов.

   И добросовестно открываю перед ней весь свой небогатый багаж:

   - Э пэн, э пэнсил, тэйбэл, увот из ё нэйм, май нэйм из Слава, дую спик инглиш, гудмонинг, гутентаг, хонде хох, Гитлер капут, болё болиштэ юндо ирекше, ире тала,  - - это уже по-бурятски,  киль манда - иди сюда,  куй – вода, наливать, балта – топор, балык - рыба  - это по-татарски…

   В общем, я обнажился  перед этой в завитках  до полного обнажения. Она смеётся. В это время открывается дверь и мадам с кудряшками на минуту покидает свое место. И я вижу список, который ко мне вверх ногами,  и вижу фамилии, напротив которых стоят крестики, все остальные помечены минусами. И крестик стоит напротив моей фамилии. Всего четырнадцать крестиков. А затем она возвращается и расспрашивает меня про мою непричёсанную жизнь. Через полтора часа, за которые я не дал ей даже шанса втиснуться в мои излияния, она делает своё лицо официальным и произносит уж вовсе несусветное:

   - Я очень сожалею, что не могу Вам поставить «отлично», но «хорошо» Вы заслужили твёрдо. Однако учтите – авансом.

    …Через неделю с утра у главного (административного  корпуса)    собрались абитуриенты,   стоят  кучками  перед  крыльцом  с  низкими  широкими  ступенями.  Сходятся.  Разбредаются.  Все на  нервах.  Ждут  листков  с  итогами  приёмных  экзаменов.

      Ночью  прошёл  дождь.  На  асфальтовых  дорожках  во  дворе  литинститута  широкие  мелкие  лужи.  Тихо.  Ветви  лип,  клёнов  склонились  над  дорожками  и   образовали  арку.  Большие  зелёные, а кое-где и начинающие желтеть,   резные  листья  отражаются  в  неподвижных  лужах.  Склоняюсь,  а  потом  и  присаживаюсь  на  корточки,  рассматриваю  их.  Листья  отражены  до  малейшей  прожилки,  до  каждого  зубчика,  отражены  так  чётко,  как  не  бывает.  Поднимаю  голову,  всматриваюсь  в  оригинал  -  ничего  подобного,  обычные  листья,  неотличимые  друг  от  друга,  никакой  резкости,  чёткости.  Опускаю  взгляд  -  картина  меняется  волшебным  образом.

        Отражение  оказалось  чётче  самого  предмета.

        Озеро,  отражающее  голубое  небо,  насыщеннее  и  ярче  самого  неба.

        Искусство,  особенно  литература  и  особенно  поэзия,  глубже  и  правдивее  самой  жизни.

        Всю  жизнь  пытаюсь  разгадать  эту  тайну.  Иногда  почти  удаётся,  ещё  вот-вот,  и  она  мне  откроется.  Но  в  последний  миг  она  ускользает.  Однако  остаётся  ощущение  от  её  прикосновения.  И  разгадать  её  можно.  Может  быть,  у  меня  получится.

   А  иначе  не  стоит  ночи  напролёт  марать  бумагу…

   Выносят листки. Я вижу свою фамилию в списке зачисленных. Получаю студенческий билет и по нему же - комнату в общаге по улице Добролюбова дом 18. Комната под номером 317. В комнате под номером 325 жил Саша Латкин.

   А через два дня я уже был исключён из института. За драку. За избиение. Хотя никакого избиения не было. Тот самый Владимир, который говорит исключительно на йоркшиском, приходит в общагу, где у нас  кипит застолье, подходит ко мне, берет за грудки и спрашивает, почему я,  а не он… Я отвечаю - это тебе за конфеты и букеты. И затем слегонца бью ему правой в нос. Нос уползает влево и меняет симметрическое  положение, я наклоняю  его и поправляю нос легким ударом слева – нос становится на своё место, однако приобретает слегка фиолетовый  оттенок, который стал главным аргументом в деканате…

   Словом, меня отчислили.

                                            ЖИЗНЬ   ПОД   ЩИТОМ

     Есть выражение: или со щитом, или на щите. Я выбрал третье – под щитом.

    Не знаю, как теперь, но в советское  время список поступивших и зачисленных в Литературный институт имени Горького утверждал своей подписью министр культуры СССР. И он же ставил подпись под именами исключённых. Хотя таких было очень немного. И я уже был подписан.

   Как всегда, передо мной была развилка. В Читу я вернуться не мог по определению: меня провожали с надеждой, что после Михаила Вишнякова, Олега Димова и Саши Латкина я стану четвёртым из  Забайкалья, поступившим в Литературный институт: вернуться на щите было позором; со щитом – уже невозможно.  Но и здесь оставаться было нельзя – исключение из института автоматически лишало меня права на комнату в общаге: жить негде и не на что.

   Жизнь научила, что положений безвыходных не бывает.

   Если от института, что по адресу Тверской бульвар, 25, подняться немного вверх, пересечь Пушкинскую площадь, то можно увидеть на этой же стороне здание газеты «Известия». В сентябре-октябре 1980 года здание стояло в лесах: шёл ремонт. Леса были сборные и состояли из трубчатого каркаса с дощатым настилом посередине. Чуть в стороне находился целый штабель этих щитов – завезли с запасом. Ещё не зная, зачем мне это может понадобиться, я средь белого дня приподнял такой щит, соизмерил со своими силами: унести можно. А тут как раз меня исключают!

   …Всю ночь я короткими перебежками, отдыхая, перетаскивал щиты во двор Литературного института. Представляю, с каким удивлением с пьедестала смотрел на меня Александр Сергеевич! Перенёс пять щитов. И соорудил из них домик для себя. Если из административного здания идти до учебного, то по левую руку находится спортивная площадка с баскетбольными кольцами. А если натянуть сетку, то баскетбольная становится волейбольной площадкой. Вот в самом углу  я и поселился. Сверху свой домик накрыл плащнакидкой, в которой и прибыл в столицу нашей родины и которая побывала во многих уголках Забайкалья. Все дни над Москвой висела морось, и дождь не идёт, и солнца нет, словом погода мерзопакостная. Из институтской столовой натаскал картонные пласты из-под продуктовых коробок, ими обшил изнутри своё иглу – стало даже  уютно!

   Паша Юлаев, который поступил,  дал совет жечь костерок, напоминать о себе. Вот я и напоминаю, жгу внутри домика костерок, пускаю дым, благо кругом меня липы, дубы, клёны, листья, веточки, сучки. А ещё Паша сказал, что Николай Константинович Старшинов, руководитель нашего семинара, обивает пороги, собирает какие-то бумаги, ходит в министерство, словом, борется за меня.  Ректор института Пименов каждое утро, проезжая мимо на своей шоколадной «Волге», слегка поворачивал голову и важно смотрел на мою ярангу с дымком над крышей. Но не останавливался, никаких мер не предпринимал.

   Ночевал я в общаге на Добролюбова. Для этого была придумана целая система. Вечером, перед сном, Павел спускался вниз, в душ, который находился в цокольном этаже. Спускался в махровом халате: мы с ним  одного роста. Под халатом - цивильная одежда. Затем мимо вахтёра выходил на крыльцо, якобы покурить, передавал мне халат, в который я облачался, снимал очки и проходил в общагу. Спали мы, как-то умащиваясь, на одной кровати. Правда, вскоре освободилась кровать в комнате Латкина – вопрос разрешился. Чуть свет мне надо было ехать в институт, пустить дым из моего чума и встретить шоколадную «Волгу» ректора.

   С питанием тоже как-то худо-бедно наладилось. Я уже упоминал о студенческой столовой, которая находилась в западном углу двора по направлению к театру на Малой Бронной.  Обеды стоили какие-то копейки, а хлеб так вообще чуть ли не даром. Но ребята всё же подкармливали меня из своих скудных средств. Несколько раз я съездил в выходные в Горки Ленинские, в Ступино, попросил у своих двоюродных братьев, у родни немного денег, но дали с таким выражением, что стало понятно: больше  приезжать не следует. В остальные дни я исправно посещал все лекции и семинары. Николай Константинович молчал, никаких надежд не подавал.

   Был у меня в запасе ещё один адрес: улица Малая пионерская, дом 14. В этом доме в полуподвальном помещении в большой комнате, которая была и кухня, проживала сестра бабушки Марии Алексеевны, маминой мамы. Был я там всего один раз, в 1960 году, мне ещё не исполнилось семи лет. Запомнился маленький чёрно-белый телевизор на комоде, перед телевизором была закреплена выпуклая большая линза с водой. Транслировался футбольный матч, хорошо запомнились слова «Торпедо», «Стрельцов». Но, поразмыслив, я отказался от поездки: вряд ли бабушка жива, а если и жива, что я скажу?

    Вот уже месяц я пускаю дым из своего вигвама. Выбрал поблизости все сучки, собрал листья. Хожу по дальним аллейкам. Вспоминается писатель Андрей Платонов, который вроде бы работал дворником при Литературном институте. Если это не миф, то по этим же аллеям проходил с метлой писатель, о чём думал, над чем работал? Не скажу, чтобы эта мысль грела, но какой-то шанс на сопричастность – давала.

   Погода наладилась, укрепилось на небе солнце, но укрепилось как-то неуверенно, на птичьих правах. Чем-то его положение схоже с моим. Перезнакомился с ребятами из семинара Ларисы Васильевой, там тоже четырнадцать человек. Сошёлся близко с почти земляком Амарсаной Улзытуевым из Улан-Удэ. Он сын народного поэта Бурятии Дондока Улзытуева. Амарсана пишет на японский манер короткими поэтическими формулами в три-четыре-пять строчек. Это любопытно, но это не моё. А ещё подружился с Анатолием Устьянцевым из Твери.

   Несколько раз был на семинарах Ларисы Васильевой. Она, жена работника Министерства иностранных дел, недавно вернулась из туманного Альбиона. Все смотрят на её коричневые кожаные обтягивающие брюки – наверное, единственные в Москве. На семинарах мне не понравилось, потому что о стихах не говорили. Васильева рассказывала свои впечатления о загранице, английских манерах, правилах, законах. Хотя, не скрою, было интересно.

   Из общаги притащил какие-то тряпки, по возможности утеплил свою юрту. Но дым пускаю регулярно, чем лишил институтского дворника работы. У октября откусило уже половину, ночью немного минусит – неуютно. Не делать же мне таёжный костёр! И вот тут – хороший ясный день, солнце утвердилось – за мной прибегает кто-то из администрации и велит зайти к проректору Сидорову. Я уже понимаю – зачем. Насыпаю последние приготовленные листья, моя избушка в последний раз пускает дым – дым победы, развевайся!

   Евгений Сидоров недавно выпустил поэтический сборник. Проректор института стоит у окна. Ему видно, как я иду от своего домика. Стучусь. Захожу. Здороваюсь.

   - Скажи спасибо Николаю Константиновичу… а чего это так от тебя дымом? В общем, если бы не Старшинов… Иди в приёмную комиссию, получи студенческий билет. И смотри…

   Раздумываю, поздравить Евгения Юрьевича с выходом сборника или же это будет некстати, да и как-то подхалимски, что ли.

   - Спасибо!

   В приёмную лечу на крыльях.

   На другой день узнаём в секретариате адрес Старшинова, и вечером с Пашей Юлаевым приезжаем к нему домой с цветами, кажется, второй этаж, дверь налево… Конечно, правильней было бы посвятить и подарить Николаю Константиновичу стихотворение, но какое такое стихотворение, я, пацан, не имеющий ни одного сборника, мог бы подарить участнику Великой Отечественной Войны? Впрочем, было у меня одно, но я посчитал его слишком мелким для подарка.

   Николая Константиновича Старшинова не стало 5 февраля 1998 года. «…Нотации и чтение морали

Я сам люблю.

Мели себе, мели...

А нам судьбу России доверяли,

И кажется, что мы не подвели» - это его знаменитое.

   Он на семь лет пережил жену, замечательного поэта Юлию Друнину, которая решила покинуть жизнь вместе с Союзом Советских Социалистических Республик. Она покинула, а вот её стихотворение, на мой взгляд лучшее, осталось.

                          …

Я только раз видала рукопашный,

Раз наяву. И тысячу — во сне.

Кто говорит, что на войне не страшно,

Тот ничего не знает о войне. 

   Николай Бурашников, к сожалению, не поступил в институт. Выпустил две книги прекрасных стихов. В 1999 году его насмерть запинала пьяная компания подростков – им понравились ботинки. Ботинки сняли и продали в ближайшем киоске за бутылку технического спирта и арбуз. Среди нападавших была девица, которую Бурашников вместе с женой Татьяной опекали, когда она еще пешком под стол ходила. Не узнала дядю Колю… В городе Чайковский Пермского края есть библиотека им. Бурашникова.

   Этим стихотворением Николай покорил меня в первый же день знакомства.

 Вдали огней неясное мерцанье.

И мнится мне, что миллиарды лет

Не город за рекой, а — мирозданье,

Оно мне шлет загадочный привет.

Над головою низко бродят тучи,

И за спиной шумит угрюмый бор,

И я вовсю подбрасываю сучья

В пылающий неистово костер!

Но жутко у костра и одиноко.

И я сажусь в отчаянье на плот,

И шест мой погружается глубоко,

И я плыву, плыву на берег тот!

Вот наконец-то плот я свой причалил.

Передо мною город весь в пыли.

И я стою усталый и печальный —

Мне жаль костер, оставленный вдали.

   Хотя первый вариант мне нравился больше: И жаль костёр, оставленный вдали. 

 Света Капитан также не поступила в Литературный институт. Дальнейшая её судьба мне неизвестна.

   С Пашей Юлаевым, закончившим Литературный институт, какое-то время поддерживали связь, а потом потерялись в пространстве.

   Амарсана Улзытуев закончил Литературный институт, по-прежнему живёт в Улан-Удэ. В качестве почётного гостя приезжал в Читу на «Забайкальскую осень – 2023». В китайском ресторане под острую закуску, крымское вино и русскую водку вспомнили то золотое время.

   Анатолий Устьянцев написал одно из лучших в нашей поэзии стихотворений о Великой Отечественной Войне. Вот оно:

    ЗАГРАДОТРЯД

Вернулся он из той войны

Полуседой, как дым.

Живой осколок тишины -

И нем, и нелюдим.

Медали на стене висят,

И ордена висят.

Ушёл на фронт он в двадцать пять.

Вернулся - в пятьдесят.

...Он брал бутылку из сельпо

И уходил в поля.

Выходит так, что здесь его

Ждала одна земля.

Села родного на краю

Он пил. И как-то жил.

Никто не знал, в каком бою

Он молодость сложил.

И груз какой такой вины

Давил его и гнул?..

Он тех запомнил со спины,

Кто в бой тогда шагнул.

Остался цел заградотряд,

И даже награждён.

Но к стенке памятью своей

Отныне пригвождён.

Его запомнила в лицо

На той войне судьба.

И обошла его свинцом,

Зато коснулась лба.

Ещё при жизни он дожил

До Страшного суда.

Его манили из могил:

"Давай, браток, сюда".

И умирая  много зим

В горячечном бреду,

Теням, склонившимся над ним,

Шептал он: "Я иду..."

   Евгений Юрьевич Сидоров вскоре стал ректором Литературного института. В 1992 году назначен министром культуры Российской Федерации.

                                       МЕЛОДИИ  РИТМОВ

   Каждый из нас пишет свою  книгу жизни, непохожую ни на какую  другую, и сюжет которой не имеет развязки.  Книга должна  иметь эпилог, но этот эпилог напишут  те, кто останется после нас.

       Время  школьным ластиком тщательно стирает не только следы человека. Время многое стирает и в памяти человека.

     Вся жизнь до зимовья напоминала мне пылесос, который,  ни на секунду не выключаясь, работал день и ночь.  Он всасывал в свою мешковину всё, до чего дотягивался его хищный и всеядный шланг, по окраске похожий на змеиную шкуру. Настало время развалить две половины этого шара и посмотреть, что же собралось там внутри – уже давно забытое. Рассортировать, разобрать. Нужное – в сторону, мусор – вытряхнуть. Над некоторой мелочью долго сидеть и думать: откуда это? Когда? Где?

   И я рассоединил голубую сферу, достал серый мешок из плотной ткани и пригоршнями выгреб лохматую нежную пыль. Вот блеснула жемчужная бусинка – чья?    Вот белая туфелька с отрезанным задником – накануне свадьбы жена, тогда ещё невеста, ошпарила кипятком пятку, пришлось срезать запятник….  Вот лилово-золотистое перо из ручки – в первом классе мы писали перьевыми ручками, которые надо было макать в коричневые карболитовые чернильницы. Чернильницы носили в школу в специальных мешочках, горловина которых затягивалась тесёмкой, а перо называлось «пионер», но были ещё «селёдки», теми писать запрещали, теми писали старшеклассники, были ещё какие-то названия, «плакатные», кажется… Вот янтарная запонка, она закатилась в минуты суматошных сборов на свой первый творческий вечер – провальный, на котором я краснел, мычал, заикался и нёс какую-то ахинею…  Вот клочок бумаги с номером телефона  без имени и даты, - чья рука брала телефонную трубку, чьи губы прикасались к тёмному эбонитовому  кружочку  в ответ на мой звонок, с кем и с чем связаны эти несколько цифр - 20811?

   Вот самодельная блесна царапко впилась в ладонь – где, с кем, когда, на каких реках я ловил на эту блесну рыбу?

   А вот зоска – кожуринка с мехом и приклёпанной свинчаткой – любимая игра пацанов в шестом-седьмом классе.   Играли на переменах, больше всех выбивали Витька Дмитриев (Дмитрий), и Витька Белоцерковец (Белый).

   А вот короткая толстая патефонная иголка. Такие иголки хранились в выдвижном ларчике патефонного  чемоданчика.  Когда ждали гостей на какой-нибудь праздник, отец собирался точить иголки на оселке. Но точил их в последний момент, когда гости уже собрались…

    Вспомнилось, как мы с отцом разбирали  пришедший в негодность покосившийся сарай, доски складывали в кучу – на дрова, весь хлам в другую кучу – в огонь. Попалась коробка со всякой мелочью, рухлядью, которая уже пережила своё название, а в коробке –  тёмная чудовищно вытянутая соска – и вдруг вспомнилось! С этой соской, когда-то ярко-оранжевой, я не расставался до пяти лет, а в пять лет, когда родители и бабуся окучивали картошку, потерял её на этом большом картофельном поле.  Соску искали дня два, не нашли к моему выплаканному горю. И, как теперь понимаю, нашли,  к тайно  радости взрослых. И вот теперь я держу её в руках – нелепую, ненужную, рыхлую, серую…  И много других вещей, ставших ненужными и утративших свои названия.

Лохматою  пылью  в  чулане

 Затянуты  старые  вещи.

 Неясные  их  очертанья

 Для  новых  хозяев  зловещи.

 Я  временем  также  затянут,

 Как  некая  старая  тайна.

 Лишь  близкие  люди  сквозь  ставни

 Ещё  узнают  очертанья.

 Но  даже  они  со  смущеньем,

 Гадая  и  споря  при  этом.

 Не  могут    понять  назначенье

 Отдельным  предметам.

 Так  дети  в  музее  глазеют

 С  экскурсией  по  воскресеньям

 На  вещи  времён  Колизея

 И  трогают  их  с  опасеньем.

     Всё пригодилось в жизни, всё пошло в дело, даже эта серая вытянутая соска. Как у рачительного хозяина не бывает отходов, всякая, казалось бы ненужная вещица куда-то пристраивается, так и у писателя всякая деталь, всякое событие, всякое слово, подобранное на улице, вставляется в литературное полотно.

   Жизнь устроена удивительным образом, она  рифмуется без ошибки: здесь нашёл, там потерял.  Жизнь каждого человека зарифмована, просто он об этом не знает. Жизнь и смерть человека, то есть, переход в какую-то другую жизнь – это тоже рифма, сильно растянутая во времени. Вселенная - это зарифмованная и заритмованная стихия.  Вся Вселенная – это стихотворение с безупречной рифмой. Кто чувствует гармонию - поэзию, музыку, живопись, скульптуру,  - тот это понимает. Кто не чувствует, тому объяснить невозможно.

   На днях наводил порядок на полках книжного шкафа среди книг с автографами.  Взял стихотворный сборничек В. Т. К.  Развернул, посмотрел.  И вспомнилась почти забытая поездка в Акшу к Борису Макарову – ещё до Багзая, зимовья, жизни у зимнего костра…

   Мои романтические отношения с милицией тогда были в самом начале. За  вечерней  рюмкой  чая  рассказываю  Борису  о  своих  проблемах.  Назавтра  в  редакции  он  говорит  сослуживцу   К.,  который  считается  первым  либералом  и  главным  демократом  в  районе:

      -  Вьюнов  приехал.

      - Да  ты  что!  Вот  здорово!  У  меня  как  раз  сборник  стихов  вышел.  Приходите  вечером  в  гости,  я  ему   его  подпишу. А,  кстати,  зачем  он  приехал?

      -У  него  проблемы.  Скрывается  от  милиции.  Финансовые  операции.  Статься  93 прим. Между  прочим,  расстрельная...

      Отступает  на  шаг.  Меняет  лицо. Думает.  Идёт  внутренняя  борьба.  Он  к  ней  прислушивается.  Потом  решает:

      -  Совсем  забыл!  Сегодня  занят.  А  сборник  я  ему  прямо  сейчас  подпишу. Передай.

     Вытягивает  ящик  стола,  ставит  по печатному тексту незаметную   закорючку.

    … Снимаю с полки второй сборник первого либерала и главного демократа района. Сравниваю две росписи, два автографа. Почерк изменён.

   Наверное,  лучше не знать автора, не быть знакомым с поэтом, чей сборник иногда открываешь вечером при настольной лампе.

   А вот книжка друга Юрки Зафесова, потомка чеченца и тунгуски, родом из Бодайбо. Стихи его на грани гениальности и сумасшествия периодически перетекают то в одну, то в другую ипостась. После школы за компанию поступил в военное училище имени Верховного Совета. А когда получил лейтенантские звёздочки и распределение в забайкальскую Борзю, в степной гарнизон, продуваемый всеми ветрами, понял, что сапоги, вакса, плац и фуражка с кокардой – это не его. В советские годы уволиться из армии можно было двумя способами: совершить преступление или за пьянку. Из этого скудного выбора остановился на приятном. Как человек творческий и увлекающийся, настолько вошёл в роль, что после увольнения из славных рядов, год не мог выйти из затянувшейся роли...

   Отработал в кооперативе на заготовке лекарственного сырья. Сколько же мы с ним исходили километров по диким степям Забайкалья! И пуд соли пополам! И бочка водки! Наугад открываю его сборник «Белый ворон», читаю  волшебный анапест:

В  Бодайбо  отворяют  окно.

В  старом  парке  шумит  непогода.

Эта  женщина  -  словно  вино

Урожая  далёкого  года.

О  себе  говорит  не  спеша.

Мол,  живу  меж  стряпни  и  варений.

А  душа… Что  такое  душа?

Отраженье  благих  намерений.

Мол,  на  прошлое  времени  нет.

Что  судьбу,  как  могли, так  слепили.

Что  янтарно  прозрачен  ранет

Промороженной  стужей  Сибири.

  Какой-то  прощальный  ритм.  Так  женщина  машет  платком  вслед  тому,  который уходит  навсегда.  В  таком  ритме  текут  слёзы:  одна  за  другой  через  паузу.  Так  пьют  хорошее  вино  -  по  два  небольших  глотка.

     Звоню  ему  в  Феодосию.  Юра  построил  дом  у моря,  утрами  гуляет  по  берегу  с  собаками, играет с внуками, пьёт  херес,  слушает  море, рисует картины, смахивающие на позднего Сальвадора Дали, сочиняет  стихи,  собирает  у  кромки  воды  всякую  всячину:  причудливые  корни,  древние  черепки,  красивую  сердоликовую  гальку – дары  морских  глубин.

    Говорим  о  какой-то  чепухе.  Потом  спрашиваю:

    -  Юра,  как  там  размер  моря? Не  изменился?

     Он  смеётся  и  подносит  сотовый  телефон  к  Чёрному  морю.  Я  слушаю  и  считаю:  восемь  мелких  накатных  волн,  потом  одна  большая,  отсекающая.  Снова  восемь  мелких  и  девятая. Этот  размер  слышали  спутники  царя Итаки. Этот  размер,  глотая  слёзы,  слышали  пленённые   славяне,  выставленные  для  продажи  в  рабство  на  набережной  Кафы…

   Отсюда  и  пошёл  этот  невероятно  длинный  греческий  гекзаметр «Илиады» и «Одиссеи». 

   Впервые    этот  поэтический  размер  Чёрного  моря  подметил   Максимилиан  Волошин.  Проверять  его  приезжали  в  Коктебель  Гумилёв,  Цветаева,  Ахматова,  Мандельштам,  да  почти вся  пишущая  и  рисующая  Россия.

    Ходил  и  слушал  этот  размер  Иосиф  Бродский.

   Проверял  его  и  я.  А  после  слушал  ритм  Балтийского  моря  -  там  размер  другой,  волна  мелкая,  двойная.  Охотское  море  работает  в  ином  размере.  Ледовитый  океан  у Мыса  Шмидта  имеет  сбивчивый  накат  -  Тихий  и  Ледовитый  океан  до сих пор  спорят,  чей  размер  лучше.

   Разговариваю  с  Юрой. Разговор  идёт  под  накатные  ритмы  Чёрного  моря,  которые  с  помощью  современной  умной  электроники  доносятся  сюда,  в  Забайкалье.  Слушаю.  Жизнь  планеты  -  это  жизнь   ритмической  стихии.

    Ритм -  это  уже не  хаос.

    Ритм  - это  организованное  пространство. 

   А  это  значит - пространство  мыслящее.

                        О  ПИРОСМАНИ,  ПИКАССО  и  СОЛОМИНЫХ

   В школьные годы чудесные, как и положено советскому пионеру, я ходил в Дом пионеров. Родители записали. Почему-то в студию изобразительного искусства. Дом пионеров тогда располагался на углу улиц Ленина и Полины Осипенко, наискосок от нынешнего кинотеатра «Удокан». Впрочем, никакого «Удокана» тогда не было, на этом месте был городской сад с качелями и каруселями. Дом пионеров – это длинное одноэтажное деревянное здание с коридором. Вход с торца от площади Ленина. Слева и справа по коридору двустворчатые светло-голубые двери, за которыми какие-то кружки, секции. Наша изостудия располагалась в самом дальнем конце по южной стороне. Вел студию, как мне тогда казалось, пожилой,  с рыхлым лицом мужчина.

   Сохранился рисовальный альбом.  Недавно с интересом рассматривал разные геометрические тела, нарисованные грифельным карандашом: шары, кубы, пирамиды. Важно было не только нарисовать, но ещё и правильно положить тени. С этим как-то худо-бедно получилось. Сложнее пошло с рисунками. Долго смотрел на рыбу, которую не видел ни один ихтиолог-лимнолог. Хотя отчётливо помню, что называлась рыба карась. Цветы, мною нарисованные, также избежали всех гербариев и атласов. Конечно, они могли быть, но на какой-то другой планете. Самым удачным рисунком оказалась берёзка, которая была чем-то средним между ранним Нико  Пиросмани и поздним Пабло Пикассо – по крайней мере, она узнавалась по белому стволу, чёрным полоскам и зелёным листкам. Не помню, почему я бросил занятия, вряд ли от понимания, что это не моё – ума бы не хватило. Скорее всего, просто надоело, да и были дела поинтереснее: футбол, рогатки, зоски, войнушка, игры.

   Хорошо запомнилась  – статная красивая черноволосая женщина с прямой осанкой, она работала в Доме пионеров. Как выяснилось уже в поздние годы, это была мама Юрия и Виталия Слоломиных, будущих известных артистов. Наверное, мальчишками и они забегали в Дом пионеров или ходили в какие-то кружки. Но этого я не помню.

               О  ДИНОЗАВРАХ,  ДЕВЧОНКАХ  И ШАНДОРЕ  ПЕТЕФИ

   Мужчина состоит из запоев.

   Запои бывают разные. Есть запой любовный. Есть запой рабочий. Есть запой идейный. Есть запой поэтический. Случаются и алкогольные запои. Иногда запои  плавно переходят один в другой.  Случаются и наложения. Никакая женщина не способна выдержать такую нагрузку – эта главная причина, отличающая мужчину от женщины. Есть и ещё детали, их различающие, но там речь идёт уже о мелочах.

   Все перечисленные запои, и не только эти, мне пришлось испытать, пережить и выйти из них с минимальными потерями.

   Мой первый запой случился в школе с седьмого класса по десятый  – запой поэтический. Я читал всё, написанное в столбик. О качестве этого самого «в столбик» речь не шла. Я просто читал, не понимая и не различая, где поэзия, где стихи, где графомания. Читал днями и ночами. Как будто кто-то сверху тыкал. Но был особый день – воскресенье. Каждое воскресенье, как на работу, я ходил в краеведческий музей. В ученическом портфеле лежали поэтические сборники, накануне взятые в школьной библиотеке или библиотеке имени Аркадия Гайдара, что недалеко от дома. Портфель был забит книжками Мусы Джалиля, Шандора Петефи, Евгения Винокурова, Вадима Шефнера, Сергея Острового, а первое время – даже Эдуарда Асадова. Платил за входной билет десять копеек, проходил два зала с фауной: в первом надо было увернуться от готового напасть тигра и всплывшего на задние лапы медведя, после этого волки уже не были так страшны. Во втором зале на меня стеклянными глазами смотрели стоявшие столбиком жирные тарбаганы, похожие на поросят, а под потолком кружили висящие на проволоке орлы. Мне же надо было попасть в самый дальний зал – геологический. Там, среди стеклянных шкафов и стеллажей была особая атмосфера, даже запах стоял особенный. В дальнем конце зала в проёме между окон стола тахта – не тахта, диван – не диван, софа – не софа. Я располагался, доставал сборники и читал. Был ещё и блокнот, который, к моему стыду, сохранился и в который я что-то рифмовал. Догадываюсь, что первое время смотрительницы музея, а это были в основном пожилые женщины, относились ко мне с недоверием и даже подозрением: непонятно, зачем этот подросток вместо того, чтобы гонять в хоккей, ходить с девчонками, просиживает каждое воскресенье в музейном геологическом зале, что-то читает и пишет. Но потом привыкли, оставляли меня без присмотра и даже не брали денег за вход. Что же касается хоккея и девчонок – для этого были другие дни и другое время.

   Но тогда случился не только первый запой, поэтический, но произошло наложение: расцвела мечта стать геологом. Так сильно, навязчиво я больше никогда не мечтал: в геологическом зале сильнее билось сердце. Потому-то и тянуло меня неумолимо к этим витринам, ещё не понимая, но уже догадываясь, что эти стихии – мир минералов и мир поэзии - каким-то образом связаны одной материей. И материя эта называлась красота. Идеальные грани кристаллов как-то очень хорошо соотносились с идеальной красотой стихотворных строчек – это внешняя сторона. Но была и внутренняя: там, в глубине, за нерукотворно отполированными кристаллическими гранями шла и переливалась своя жизнь из бликов света – розовых, голубых, фиолетовых, перламутровых, алмазных. Была внутренняя жизнь и за рукотворными стихотворными строчками: там таились образы и картины, которых не было в реальной жизни. Стихи и минералы принадлежали одному миру.  Но в то время случилось  и третье наложение:  мне нравились сразу две девчонки - одноклассница Люда Подлесная и Наташа Горбенко из параллельного класса «В». Это было важно, очень важно. Так же, как стихи и минералы. Странно, но каким-то образом Люда и Наташа тоже вписывались в мир поэзии, минералов и вечности. Интуитивная догадка оказалась верна, жизнь подтвердила родственность этих трёх стихий: минералы, поэзия и любовь были и будут всегда.

   Было ещё одно увлечение – бокс. Дворец спорта стоял рядом. Спорт и поэзия с геологией были разнесены по времени:  боксу отдавались  вторник и четверг,  музею – воскресенье. Но они были разделены и пространством, металлической ажурной оградой, за которой небольшой парк наполняли каменные скифские бабы, импровизированные плиточные могилы…

   Минералогическая коллекция в музее была приличная. Но к своим пятнадцати-шестнадцати годам, бывая дома у друзей и насмотревшись на коллекции их родителей геологов, имея дома очень неплохое собрание из подаренных и собранных в геологических экспедициях образцов, я уже понимал в этом толк. Особенно после коллекции Михаила Ивановича Королькова, лауреата Государственной премии за открытие Удоканского месторождения меди, о чём я писал в главе «Мы жили по соседству…», о которой могли лишь мечтать лучшие музеи мира. Когда я уходил от него, Михаил Иванович насильно вручал мне что-нибудь из своей коллекции. В итоге я передарил краеведческому музею два шикарных кристалла биотита и флогопита размером в половину тетрадного листа. А ещё два кристалла ахтарандита, минерала, которого уже не существует на Земле. Представьте Помпеи 72-ой года, извержение Везувия. Уже в наше время при раскопках уничтоженного города археологи обнаруживают в пластах вулканического пепла пустоты. Когда их заполнили гипсом, то они приняли форму тел людей, погибших почти две тысячи лет назад. То же самое произошло с ахтарандитом. Миллионы лет назад существовал на планете минерал в виде любопытных кристаллов, похожих на грушу или электрическую лампочку, только огранённую. В результате каких-то климатических изменений он был уничтожен, растворён, словом, его не стало, но остались после него в породе пустоты, повторяющие родительскую форму.  Как известно, свято место пусто не бывает, пустоты заполнились сероватым светлым и мягким веществом, которые в точности воспроизводили форму исчезнувших кристаллов. Вот этот-то эрзацминерал и назвали ахтарандитом по речке, на которой он был найден – Ахтаранде, что неподалёку от Якутска. Во время строительства гидроэлектростанции это место подлежало затоплению. Кто-то из геологов вывез самосвал породы с ахтарандитом и высыпал на городской площади. Территорию затопили, породу разобрали по карманам.  Теперь два кристалла ахтарандита находятся в Забайкальском краеведческом музее. Сомневаюсь, что такие экземпляры есть в Государственном минералогическом музее имени Ферсмана.

    Слева у входа в геологический зал лежало бревно окаменевшего дерева  толщиною в обхват. Это бревно было причиной моей непреходящей тревоги. Смотрительницы уже привыкли ко мне, оставляли одного в зале, поэтому я трогал эту чурку, даже присаживался: от неё тянуло холодом, но холод был какой-то особенный, одушевлённый, что ли. Миллионы лет назад, слово-то какое лёгкое - миллионы…… ещё и людей не было, а на этот ствол уже садились какие-то пчёлы, бабочки, ползали жучки, червячки, даже ими прогрызенные ходы остались в коре; не было ещё и динозавров, потом они появились, стали царями природы, видели это дерево, потом ушли насовсем, потом пришли люди, а эта чурка как лежала так и лежит. Пройдёт ещё какое-то время, не станет краеведческого музея, города не станет, не станет и людей, даже меня не станет, не станет, что совершенно невозможно,  Люды и Наташи, а с этой чуркой ни черта не сделается. И мне пронзительно стало жаль всех этих бабочек, червячков, динозавров, пожилых смотрительниц, всех людей и себя… Я гладил эту холодную  чурку, втайне надеясь, что хотя бы следы пальцев сохранятся на окаменевшей коре.          

      После восьмого класса неожиданно исчезли рогатки. Рогатки – летнее пацанское оружие. Во-первых, их носят под рубахой за поясом. Рогатка выхватывается быстрее револьвера из кобуры: как можно выхватить рогатку если сверху рубахи свитер и тулуп? Во-вторых, в кармане всегда боезапас: шарики из подшипников, камешки, пули. И, в-третьих, - резина. Зимой на морозе резину не оттянешь из-за уха, она лопается. Кстати, зимнего оружия у пацанов не было, как-то обходились. И вот весной, когда пришло время рогаток, к удивлению, оказалось, что они уже не нужны. Вместо рогаток появилось другое увлечение – девчонки.   Как-то сразу, без перехода.  Ещё вчера под рукой была рогатка, а сегодня -  девчонка. Конечно, мы не ходили под ручку, но портфели до дому носили исправно.

   Эти три запоя – мечта о геологии, стихи и девчонки – наложились друг на друга, перемешались, переплавились, спеклись, стали одним целым: от первого, второго и третьего колотилось сердце.

    Время было плотным, сбитым. Не случись тогда этого периода, на моём месте сейчас находился бы другой человек, внешне – копия, внутренне – земля и вода.

    Хорошая память помогала запомнить прочитанное, кое-что помню до сего дня. Начитавшись до головокружения разного рифмованного бреда, я остановился на тех поэтах, фамилии которых  уже называл. В первую очередь меня привлекла сюжетная, ситуационная поэзия. Попалась мне тогда тоненькая книжка Вадима Шефнера, такие продавались  в каждом киоске «Союзпечати», стоили какие-то копейки.

ЛИЧНЫЙ  ВРАГ

Не наживай дурных приятелей —

Уж лучше заведи врага:

Он постоянней и внимательней,

Его направленность строга.

Он учит зоркости и ясности, —

И вот ты обретаешь дар

В час непредвиденной опасности

Платить ударом за удар.

Но в мире и такое видано:

Добром становится беда,

Порою к дружбе неожиданно

Приводит честная вражда.

Не бойся жизни, но внимательно

Свою дорогу огляди.

Не наживай дурных приятелей —

Врага уж лучше заведи.

   Стихотворение запомнилось сразу неожиданной парадоксальной мыслью. Стихотворение отличное, хотя поэзии в нём ноль целых ноль десятых. Но это я понял через много лет. А тогда мне нравились такие стихи.   Это – болезнь роста, ею переболеть было необходимо.

   ПРИЯТЕЛЬНИЦЫ

В чащобе тихо, как во сне,

Течёт зелёный быт.

Берёзка, прислонясь к сосне,

Задумчиво стоит.

Растут, как их судьба свела,

Стремятся обе ввысь -

Два тонких молодых ствола

Ветвями обнялись.

Посмотришь - дружбы нет сильней,

Покой да тишина...

А под землёй - борьба корней,

Беззвучная война.

   Потом был период персидской поэзии. Потребовалось время, чтобы понять, что дидактические стихи – это тоже не моё:

Чтоб мудро жизнь прожить, знать надобно не мало.

Два важных правила запомни для начала:

Ты лучше голодай, чем что попало есть,

И лучше будь один, чем вместе с кем попало.

   После каждого влюбившего в себя поэта – Есенина, Блока, Багрицкого, Смелякова, Светлова – приходилось подолгу выбираться, как шахтёр выбирается из-под завалов.

                      О  ПОЛЬЗЕ  УМЕНЬШИТЕЛЬНЫХ   СУФФИКСОВ

        Эта  история  произошла  в  начале  восьмидесятых,  в  бытность  литературного  объединения  "Надежда",  руководимого  Василием  Григорьевичем  Никоновым. Мы  были  молоды,  азартны  до  жизни,  свято  верили  в  свою  литературную  звезду,  которой,  как  со  временем  оказалось,  у  многих  и  не  оказалось.

     Среди  прочих  был  и  Анатолий Т., помешанный  на  декабристах  в  Забайкалье. Знакомы мы были по Иркутскому Государственному университету. Русский язык у нас вела Ирина Алексеевна Емельянова. Об этом бесшабашном периоде написано во втором томе в главе «Огород в рюкзаке». У Ирины Алексеевны была сестра Оля, в которую и влюбился Анатолий. После окончания университета они сыграли свадьбу в городе Петровский Завод, откуда Анатолий был родом. Распределение он получил в молодёжную газету «Косомолец Забайкалья». Надо сказать, что любовь к декабристам со временем победила любовь к молодой жене, которая долго не думала, собралась и уехала к родителям в Шелехов. Анатолий весь отдался любимой теме – декабристам. Как молодого специалиста, холостого и энергичного, редакция газеты направила его собственным корреспондентом на БАМ. Но даже в своих материалах, репортажах, зарисовках о строителях магистрали века он умудрялся втискивать несколько строк о декабристах, которые редактор безжалостно вымарывал. Вся  остальная  жизнь,  если  она  хотя  бы  самым  дальним  боком  не  соприкасалась  с  декабристами,  его  не  интересовала. О  них  он  думал,  говорил,  писал, собирал  литературу,  газетные  вырезки,  и  однажды  так  глубоко  вошёл  в  тему,  что  выбраться  самостоятельно  уже  не  представлялось  возможным.  Для  этих  случаев  и  существуют  специальные  люди  из  ПНД (психоневрологического  диспансера),  что  в  Чите  по  улице  Амурской.

   Надо сказать, в силу особой духовной организации некоторые мои коллеги иногда  попадали в это заведение.

     Стоял  май. Полнолуние. Время  любовного  обострения,  обострения  творческого,  обострения  душевных  болезней.  На  правах  приятеля, коллеги и  однокурсника  по  Иркутскому  университету  я  посещал  А.Т.  в  доме  скорби,  приносил  какие-то  скудные  передачи  и  вести  с  "воли". Запомнился  такой  случай.

       Мы  стоим  в  длинном  коридоре,  разговариваем. Дверь  в  палату  напротив  приоткрыта,  туда  только  что  доставили  пациента.  Белая  горячка.  Чабан. С  дальней  стоянки  то  ли  Нижнего,  то  ли  Верхнего (не  помню)   Булдуруя. Поставил  за  печкой  бочонок  браги. Выпил  один  за  неделю.  Внушил  себе,  что  он  Иван  Иваныч,  заведующий  отделением  совхоза.  За  всю  свою  жизнь  чабан   дальше  родного  села  не  выезжал.  Из  начальства  знал  лишь  этого  самого Ивана  Иваныча  и  директора  совхоза,  которого  видел  дважды  на  собраниях. Дальше  по  иерархической  лестнице  шёл  Генеральный  Секретарь  ЦК  КПСС  Леонид  Ильич  Брежнев  и  сразу  за  ним  Бог.

      Чабан  недоволен  пренебрежительным  отношением  к  себе.  Требует  уважения,  которого  ему  так  не  хватало  всю  жизнь. Три  санитарки,  опытные  женщины,  повидавшие  в  этих  коридорах   Наполеонов  и  Лениных,  понимающе  переглядываются  и  начинают  подыгрывать.

      -  А  кто  это  к  нам  приехал!? -  сладким  голосом  начинает  петь  одна.

      - А  это  к  нам  Иван  Иваныч  приехал!  -  фальшиво  подхватывает  вторая.

      - Сейчас  Иван  Иваныч  в  кроватку,  -  медово  выводит  третья  и  с  ненавистью  косится  на  дверь:  где  же  санитары?  Но  санитары  нарасхват  -  наплыв  пациентов. Санитарки  начинают  тянуть  время.

    -  Не  хочу  в  кроватку!  -  уросит  Иван  Иваныч, -  выпить  хочу!

      - А  что  будет  пить  Иван  Иваныч? Водочку?  Или  винцо?

      С  минуту  тишина. Думает. Морщит  лоб.

      - Спирт  буду!

     - Спиртик  будет  Иван  Иваныч!  А  чем  закусывать - грибочки  или  помидорчики?

     Опять  тишина.

      - Огурец!

      -  Мы  с  Ивана  Иваныча  снимем  сапожки,  снимем  портяночки... - начинает  первая  и  осекается,  видя,  с  каким  страхом  её  подруги  смотрят  на  грязные  сапоги,  в  которых  чабана  и  взяли  прямо  со  стоянки. Сапоги  эти  такого  огромного  размера,  что  дальше  начинаются  чемоданы.

       Тут  по  коридору  раздаются  шаги  и  в  палату  быстро  заходят  санитары. Обувной  размер   у  них  не  меньше  чабанского. Как-то  очень  скоро  находится  спиртик,  водочка  и  винцо. И  закусочка  есть  -  помидорчики,  грибочки  и  огурчики. Разувается  чабан  уже  в  воздухе...

       Никакой  поучительности  в  этой  истории  нет. Однако  с  тех  пор,  когда  в  обращении  ко  мне  начинают  появляться  уменьшительные  суффиксы  и  число  их   зашкаливает  разумные  пределы,  я  внимательно  оглядываюсь  по  сторонам:  вот-вот  должны   появиться   санитары…

   Анатолия вскоре выписали, он снова вернулся на БАМ. Дальнейшая судьба его мне неизвестна: закрутила новая жизнь – заготовка лекарственного сырья, кооперативы.

                                      ЧАЙ  В  САПОГЕ

   Году в 2014-ом позвонили из краевой Администрации, из общества советско-американской дружбы.  Необычный был звонок – в гости напрашивались американцы, самые настоящие! Группа из шести человек, руководитель Томас Дикинсон – известный исполнитель и композитор, общественный деятель, президент Siberian Bridges.  Остальные также журналисты, писатели, общественные деятели.

   Я – в панике!

   Как я встречу их в своей халупе? В Богом и начальством забытой деревне Тасей, которую можно найти лишь на самых подробных картах для экстремального туризма?

   Начинаю выкручиваться. Вспоминаю картёжный опыт и захожу с самой слабой карты - шестёрки: говорю, не знаю, мол, английского, в школе плохо учился, теперь вот жалею, словом, изображаю сироту казанскую. На том конце делают ответный предсказуемый ход: будет хороший переводчик Ольга Исааковна Флешлер.

   Открываю следующую карту: почему именно со мной хотят встретиться американцы? В городе больше двадцати членов Союза писателей России, никуда ехать не надо, любой из них будет рад. Нет, отвечают, именно я нужен – писатель, живущий вдали от цивилизации. Надо им понюхать навоз, посмотреть покос, понять колхоз. Дался им этот навоз!

   Выдвигаю третий аргумент. Без жены, мол,  не смогу встретить американцев, должна быть хозяйка, а она работает в городе, приезжает лишь на выходные. С работы её не отпустят, предприятие режимное, с дисциплиной очень строго. Уход-приход на работу фиксируется до минуты, всюду камеры, слежки, пытки, всё, как положено.

   Отвечают: все сложности уладим.

   Бросаю на зелёное сукно короля. Не уступаю, говорю, американцев надо чем-то угостить. А какие угощения в деревне в начале лета? Только прошлогодняя картошка. Даже квашеная капуста закончилась.

   Отвечают, не волнуйтесь, всё привезём, всё сделаем, всё накроем. Уточняют: есть ли самовар? Отвечаю, самовар есть и сапог есть. Вот только почистить. Что почистить, спрашивают. И самовар, и сапог, отвечаю. Велят – начинайте чистить.

   Достаю козырный туз и прибегаю к последнему аргументу,   самому убийственному - дорога. На том конце думают. Потом говорят – сделаем. Смотрю на мобильник и восхищаюсь: вот что делает животворящий мобильный телефон! Всесилен! После этого все мои аргументы закончились, я сдался. Но сдача была почётной, выставил какие-то мелкие смешные условия. Не спорили. До приезда оставалась неделя.

   Попросил соседа Виктора ЛАНЦЕВА помочь привести дом, двор, хозяйство в порядок. А чтобы привести в порядок весь этот беспорядок, требовалось не меньше года. А у меня всего неделя. Решили сделать ремонт, который испокон веку делается в стране в ожидании начальства или почётных гостей, - косметический. Виктор стал обшивать серую избу издания 1936 года  пластиком цвета морской волны. А заодно и летнюю кухню. Но так как пластика обшить весь дом и всю летнюю кухню всё равно не хватало, решили обшить дом лишь с парадной стороны. И летнюю кухню – с парадной стороны. Я же занялся покраской железной крыши, так сказать, красной краской крашу крышу. Сурика также не хватало на всю крышу, поэтому решил покрасить крышу лишь с парадной стороны, с той, которая выходит на улицу. Да и времени не хватало. Уж что-что, а пыль в глаза русский человек пустить умеет!

      От деревни, где я живу,  до асфальтированной трассы, по которой ходит в город автобус, четыре километра. Эти четыре километра так разбиты, что можно подумать: здесь сражались две армии лилипутов – какие-то траншеи по колено, окопы, воронки, ходы сообщения. Словом, обыкновенная сельская русская дорога, по которой можно лишь осторожно ходить. В сапогах.

   После телефонного разговора в окопах возникло движение, а к обеду появилась и техника. Словом, за три дня эти четыре прифронтовых километра так отутюжили, так выгладили, привели в такой вид, какой  не предусматривался проектной документацией: поначалу даже деревенский скот не осмеливался ступить на неё.

   И вот настал день приезда. Вторая половина июня. Жара. Над озёрной гладью дрожит и плавится раскалённый воздух, в этом мареве дрожат,  плавятся и исчезают  рыбацкие лодочки. На дороге появляется большой бело-сине-голубой автобус, сворачивает на улицу Садовую, где живу я и на которой никогда никаких садов не было. На улице по возможности тоже наведён марафет. Автобус очень красивый, блестящий, таких у нас сроду не было: коровы обступили его и смотрятся в зеркала и никеля, прихорашиваются. Помимо Томаса Дикинсона, слабо знающего русский, ещё пятеро: три дамы и два джентльмена. Кроме того - водитель Алексей, переводчик Ольга Исааковна, руководитель с российской стороны Ольга, её помощник Александр. С ними Юрий Тимофеевич Руденко, председатель и Член Учёного совета Забайкальского отделения Российского Географического Общества.

     Водитель Алексей и помощник Александр  из автобуса переносят в дом пакеты, свёртки, сумки, в которых побрякивает, позвякивает, пошуршивает.   Судорожно подсчитываю: произвожу в уме деление пятидесяти копчёных окуней на одиннадцать человек. Себя и жену Наталью Алексеевну безжалостно выношу за скобки. Дроби мне всегда не давались, я любитель целых чисел. Но при грубом округлении выходит на каждого почти по пять рыбок – должно хватить. Следующая операция сложнее: надо количество бутылок вина и водки разделить на двенадцать, шофёр не в счёт, но себя и жену за скобки выносить я не собираюсь.  Трудность в том, что у меня нет вводных, не знаю потребностей гостей, но главное – не знаю, сколько там побрякивает и позвякивает. Успокаивает, что гости не из Финляндии. Как вскоре оказалось, напрасно успокаивает.

   Через переводчика знакомимся. Впечатался твёрдо в память лишь Томас Дикинсон, очевидно, через ассоциацию с Томом Сойером. Все остальные имена улетучились в ту же секунду – как рыбацкие лодочки в мареве. Приглашаю гостей за стол под навесом, приношу огромный том – «Большой атлас мира». Американцы оживляются. Находят штаты и городки, откуда приехали. Вспоминают, разговаривают, Ольга Исааковна не успевает переводить. Между тем жена Наталья Алексеевна, Ольга и Александр устраивают последние приготовления вокруг стола. Я под возгласы и фотоаппараты выношу самовар и сосновые шишки, специально для этого случая привезённые с той стороны хребта, поелику сосна в наших местах не водится. Разжигаю самовар. Рядом ставлю сапог. Хотя сапог и начищен, американцы смотрят на него подозрительно: не улавливают связь. Объясняю, что сапог надевают на трубу сверху и, растягивая и сжимая его, как гармошку, раздувают им угли.

   Ещё раз оглядываюсь. Как будто всё предусмотрено. Беспокойство вызывает лишь территория с непарадной стороны дома: там дворы и стайки для скотины. Все эти постройки закрыты двадцатиметровым навесом, на котором от кровли остались лишь лохмотья. Где-то рубероид свисает рваными пластами во дворы, где-то его вовсе нет, видны стропила,  обрешётка, чистое июньское небо. Три года руки не доходили. Словом, разруха. Но что-либо менять поздно.

   Вид праздничного стола вызывает восторг гостей. Красная рыба, мясо холодного копчения, исходящая паром картошка, зелёный лук, петрушка, укроп, солёные огурчики и грибочки. По центру – блюдо с копчёным окунем. Первый тост произношу в честь гостей, мол, мы живём далеко друг от друга, даже по атласу мира это видно, но это не мешает и так далее. Ко всей этой ахинее я зачем-то пристёгиваю встречу на Эльбе. Тосты пошли по кругу, тосты зачастили. С тревогой смотрю, как со стола исчезают опорожненные бутылки. Слабо успокаивает мысль, что небольшой запас у меня ещё есть: всё привезённое и побрякивающее конфисковано и определено под единоначалие. И вторая мысль, уже спасительная: магазин находится за забором. Произносящие тост непременно упоминают Эльбу. И тут я совершаю вторую ошибку:  упоминаю, что во дворе у меня стоит фронтовой автомобиль «виллис», который мы получили от американцев по «ленд-лизу» и который до сих пор на ходу. Рюмки отставлены, стулья отодвинуты, гости непременно хотят видеть родную железяку. Делать нечего, идём во двор. А первое, что мы можем увидеть во дворе – разрушенную гигантскую крышу. Гости видят эту разруху и останавливаются с открытыми ртами. И тогда, сам не понимая, откуда что берётся, говорю, что на днях налетел смерч, подхватил и унёс крышу, а то, что вы видите, это всё, что от неё осталось. Ольга Исааковна всё понимает, смотрит на меня подозрительно, но переводит тщательно. Американцы не знают, что такое смерч, но при слове «торнадо» оживляются. Наперебой говорят, что и у них тоже  бывают торнадо, иногда уносит целые дома. И уже с уважением смотрят на мои развалины. Мне отступать некуда, я усугубляю картину. Говорю, что смерч унёс не только крышу, но и остатки сена. А ещё смерч подхватил и унёс маленькую тёлочку. Тёлочку я нашёл и принёс домой и теперь выхаживаю её – она поранила ногу. А у тёлочки Ёлки на задней ноге действительно  повязка, из-под которой кровит – зацепилась за какую-то железку, гвоздь или колючую проволоку, которых во дворе до чёрта. Американцы на тёлочку смотрят как на чудо, сошедшее с небес. Гладят её, что-то говорят на своём американском языке, фотографируют. Кто-то предлагает тост за торнадо и спасшуюся Елку. Все дружно возвращаются к столу, произносятся  тосты с непременным «торнадо». Дело идёт к тому, что если есть торнадо у них и торнадо у нас, то мы уже почти родственники. Взгляды, уже и без того тёплые, становятся дружескими, мы даже пытаемся что-то петь. Мигаю жене, взглядом показываю на одинокую бутылку на столе. Наталья Алексеевна всё понимает,  через дыру в заборе ныряет в магазин и прикупается.

    Подписываю и дарю всем по стихотворному сборнику «Вечерний свет», недавно  вышедшему. Кто-то вспоминает про «виллис». Идём смотреть подарок союзников. Проходим мимо «разрушенной» торнадо крыши, на которую теперь гости смотрят уже с почтением. Надо сказать,  «виллис» это не совсем «виллис», это наш советский ГАЗ-67 выпуска 1943 года, слизанный с «виллиса». То есть, изнутри он один к одному «виллис», а снаружи разницу может определить лишь специалист. Никто из американцев специалистом не был,  даже Томас. Заводилкой, которая вызывает особый восторг,  запускаю двигатель. Под  водительское кресло приспособлена широкая чурка. Гости по очереди садятся на чурку, берутся за руль, газуют и фотографируются. Затем снова стол, тосты, после которых мы уже почти родственники – «виллис» побратал.

   Как и в любой компании после энной рюмки у людей просыпается соревновательный рефлекс. Американцы увидели у меня оружие, захотели пострелять. Пришлось дать «воздушку», из которых стреляют в городских тирах. Нарисовал маркером мишень, отмерил десять шагов. Русоволосая Мадлен все пульки всадила в десятку. Подумал, что за её страну волноваться не стоит. По крайней мере – за её дом. Остальные отстрелялись похуже. Затем метали нож. Мадлен со всей своей американской страстью так его зафигачила в кучу беспорядочно наваленных брёвен, что до сего дня найти не могу. А нож жалко, хороший нож был, удобно было им снимать беличью шкурку. На тыльной стороне лезвия имелась выемка для мездры. Конечно, можно было разобрать кучу брёвен, да как-то всё руки не доходят. Когда потеряли нож, пошли колоть дрова. Надо сказать, с этим у них совсем плохо. Случись ледниковый период – замёрзнут…

   Нормальные люди, эти американцы. И с юмором у них всё в порядке. И выпить любят, и толк в этом деле понимают. Апофеозом встречи закономерно стал чай из самовара. «Чай в сапоге», как они назвали. А потом было долгое прощание, мы всё не могли оторваться друг от друга.

   Через день Томас Дикинсон должен давать единственный концерт в Забайкальской филармонии. Билеты дорогие и проданы задолго. Однако он приглашает Наталью Алексеевну и обещает встретить её у входа. Томас оказался человеком слова: и встретил, и проводил, и усадил…

   В конце лета 2018 года американцы уже в ином составе снова приехали в Тасей. И никакие санкции им не помешали. С Томасом Дикинсоном встретились как старые знакомые. Длинноволосая Айрин с мужем геоморфологом Томом с интересом рассматривали самовар и сапог.  Высокого Чака украшала седая борода, он знает русский и даже перевёл некоторые мои стихи. Снова фотографировались на чурке за рулём «виллиса», газовали, видели перекрытую шифером крышу над скотным двором, хвалили копчёного окуня, пробовали сметану и творог из-под молодой коровы Ёлки, пили «чай с сапогом». Снова Наталья Алексеевна ныряла в дырку в соседском заборе и прикупалась.  А после по проторённой дорожке побывали в Тасее  и южнокорейцы.

   В Чите Томас Дикинсон впервые побывал в 1989 году. За эти годы композитор одиннадцать раз посетил Забайкалье, давал концерты в филармонии, на празднике Дня города, преподавал в учебных заведениях Читы. Томас Дикинсон дублировал на английском языке фильм «Гора Палласа», который участвовал на международном фестивале в Италии.

   - Я приезжаю в Читу уже на протяжении 16 лет. Здесь живут дорогие мне люди и Чита давно стала частью моей жизни, - сказал Томас Дикинсон.

    Юрия Тимофеевича Руденко, к сожалению, уже нет с нами: он ушёл в мае 2020 года.

    На самом пике пандемии не справилась с ковидной напастью  Ольга Исааковна Флешлер.

    «Виллис», то есть, ГАЗ-67 обрёл новое место – в музее старинной техники.

                                                И З Я Щ Н А Я      О Ш И Б К А  

      Посмотрел по телевизору  фильм  «Полторы  комнаты  или  сентиментальное  путешествие  на  родину».  Фильм  о  детстве,  юности,  эмиграции  и  творчестве  Иосифа  Бродского.

     В  общих  чертах  биографию  поэта  я  знал,  но  фильм  создан  так тонко,   все  факты  так  связаны  между  собой  органично,  так  умно  построена  работа  оператора,  что  смотрится  он  на  одном  дыхании.  Какое-то  время  ещё  находишься  в  этом  прозрачно-поэтическом  духовном  пространстве.  Потом,  как  после  глотка  хорошего  вина,  наступает  послевкусие.  И  начинаешь  к  нему  прислушиваться. 

    И  чувствуешь…  чувствуешь,  что  где-то  неладно,  что-то  не  так.   А  вот  что  не  так  -  понять  невозможно.  Какая-то   мелочь,  о  которой  и  говорить-то  не  стоит,  а  вот  саднит. 

    И  тут  мой  взгляд  останавливается  на  письменном  столе.  На  мраморном  пресс-папье.  На  чернильнице.  И  гусином  пере  на  подставке.  Надо  сказать,  что  в  век  шариковых  ручек,  гаджетов и  разных  электронных  носителей    письма  я  пишу   по  старинке   -  на  бумаге,  и  отправляю  в  конверте  с  маркой.  А  самым  близким  пишу  гусиным  пером…  И  тут  вспоминаю  фразу  Бродского  из  фильма.    Смыл  сказанного  в  том,   что  краткость  предложений  у  Пушкина  Иосиф  Бродский  объясняет  чисто  технической  причиной:  мол,  Александр  Сергеевич  писал  гусиным  пером,  одного  обмакивания  пера  в  чернильницу  хватало  на  одно  короткое  предложение.  А  то,  что  краткость  может  быть  по  причине  таланта  -  эта  мысль  даже  не  рассматривается.

    И  вот  тут я понимаю,  что  гений  ошибся.

 Чтобы  удостовериться,   беру  гусиное  перо,  очинённое  по  всем  правилам,  макаю  в  чернильницу,  начинаю  писать.  Просто  набор  слов.  Потом  какие-то  предложения.  Одного макания  пера  хватает  на  четверть  страницы  формата  А-4.

   И  великие  люди  ошибаются. 

   Как  ошибся  Аристотель,  написав  в  своём  труде,  что  у  мухи  восемь  лапок.    За  две  тысячи  лет  не  нашлось  ни  одного  сомневающегося  человека.  И  только  в середине  восемнадцатого  века  кто-то  недоверчивый  пересчитал  лапки  у  мухи.  И  с  удивлением  узнал,  что  их  всего  шесть…  

   А  мысли  Бродского  в  оригинальной  изящности  не  откажешь.  Если  бы  на  моём  столе  не  было  старинного  чернильного  прибора…

                                             СКРЕБОК  ИЗ  ЯШМЫ

         C  Виктором  Ланцевым  копаем  картошку.  Картофельное  поле  на  задах  усадьбы,  в  низине.  Первые  два  года  урожай  приходилось  бросать  -  осенние  дожди  и  близкие  грунтовые  вода  превращали  поле  в  озеро.  Проделали с  отцом  титаническую  работу,  пока  подняли  поле  сантиметров  на  тридцать  -  вывезли  на  него  бессчётное  число  машин  земли,  песка,  угольного  отсева,  мелкого  гравия   с  берега  реки.

   Картофелины  гулко  стучат  о  днища  вёдер.  Такой  же  стукоток  слышен   с  соседних  огородов.

    - Смотри-ка!  -  Виктор  протягивает    пластинку  жёлто-оранжевой  яшмы.  Я  беру  её,  внимательно  рассматриваю.   И  -   забываю  про  картошку.

    На  моей  ладони  лежит  скребок.  Много  тысяч  лет  назад  какой-то  первобытный  человек  сработал  это  примитивное  орудие.  Но  не  такое  уж  оно  и  примитивное:  само  лезвие,  режущая  часть  образована  двадцатью  пятью  аккуратными  сколами.   На  второй  режущей  стороне  сорок  восемь  сколов.  Сколы  сделаны  так  ровно  и  тщательно,  что  остаётся  лишь  восхититься  прилежностью  и  мастерством  давнего  человека.  Скребок  под  женскую  руку,  в  моей  ладони  он  тонет,  да  и  обрабатывать   шкуры  было  женской  обязанностью.  Чтобы  было  удобнее  держать,  под  пальцы  сделаны  углубления.  Несомненно,  вещь  дорогая  по  тем  временам.  И  несомненно,  что  эта  дорогая  вещь  была потеряна:  она  не  изношена  работой,  не  поломана,  но  режущий  край  уже  не  острый,  -  вода, течение,  галька, песок,  тысячелетия  сделали  своё  успокаивающее  дело,  обкатали,  замылили,  сделали  лезвие  безопасным.

     Пытаюсь  представить,  как  всё  происходило  тогда,  когда  мамонты  и  разные  диковинные  звери  проходили  по  тому  пространству,  где  сейчас  мой  кабинет,  стол  и   кресло. 

    Мужчина  подарил  женщине   скребок  и  гордился  своим  подарком.   Другие  женщины  завидовали  ей. Однако  такой  яшмы  нет в  наших  краях,  такая  яшма  встречается    километров  триста-четыреста  севернее.  Значит,  ему  надо  было  проделать  этот  путь.  А  там  или  отобрать  силой,  или  похитить,  или  выменять  этот  скребок  у  местного  племени.  Или   принести  кусок  яшмы  и  уже  на  месте  изготовить  из  него  это орудие.  Что  маловероятно  и  неразумно  -  нести  в  такую  даль  камень,  половина  которого  уйдёт  в  отход.  Значит,  или  отобран  или  выменян.  В  то  время  уже  было   разделение  труда:  кто-то  охотился,  кто-то  мастерил,  гончарил,  кто-то  камлал,  рисовал  охрой  на  скалах  и  общался  с  духами.

      Обработка  происходила  на  берегу  реки,  постоянно  нужна  была  вода  смывать  и  вымачивать  шкуры.  Что-то  должно  было  произойти  из ряда  вон  -  нападение  хищного  зверя,  враждебного  племени,  пожар,  землетрясение  -  чтобы  бежать   и  бросить  очень  ценную  вещь.   Бежать  и  уже  не  вернуться  сюда,  чтобы  подобрать.  Возможно,  женщина  погибла.  Скребок  был  втоптан  в  прибрежную  гальку.  Река  разлилась,  со  временем  немного  изменила  русло  и  начала  свою  извечную  работу  с  камнем:  поминутно  плавниками,  водорослями,  мелким  песочком  убирала,  шлифовала  острые  углы,  убирала смертельные грани,  доводила  до  безопасной  безделушки,  что  лежит  на  моём  письменном  столе…  Потом  экскаватор  зачерпнул  ковшом  гравий  с  яшмовым  скребком,  самосвал  отвёз  груз  через  перевал  и  высыпал  на  мой  огород.  А  помощник  Виктор  Ланцев  поднял,  протянул  мне  и  сказал:  - Смотри-ка!

    Я  держал  на  ладони  оранжевый  скребок,  и  какой-то  сквозняк  образовался  вокруг  меня  -  это  сквозило  время.  И  было  понятно,  что  тысяча  или  десять  тысяч  лет  ничего  не  значат,  что  это  всего  секунда,  вот  она  эта  женщина,  чей  скребок  я  держу  на  ладони,  она  где-то  здесь,  где-то  рядом… 

                                      РОМАН   ВНЕ   РЕДАКЦИИ

   Чтобы покончить с моим редакционным прошлым, забегу вперёд и расскажу о романе, который затеялся в  стенах  редакции, из которых я ушёл  на пике журналисткой карьеры. Ушёл кочегаром в маленькую котельную, чтобы появилось свободное время.

   Впрочем, романа было два – один в прямом, другой в переносном смысле. Но я расскажу о первом. Я  не  способен  работать  в  больших  прозаических  формах,  так  как  не  способен   придумать  и  закрутить  сюжет. Зато  у  меня  есть  воображение:  я  могу  представить  и  оживить  на  бумаге  несуществующий  образ, описать реальные факты.  Впрочем,   в  юности  была  одна  удачная  попытка  в  прозе – я написал  роман.  Попытаюсь  восстановить,  вспомнить ту атмосферу,  понять причины.

   Солнечным утром десятого ноября 1982 года я вставил лист бумаги  в пишущую машинку «Янта», утвердил машинку на табуретке, сам пристроился на диване и напечатал: «РОМАН». Я мог бы печатать роман в своей комнате, и машинку поставить на письменный стол, а самому устроиться в кресле. Но сделал так сознательно, почти из мистических соображений: целый год в этой комнате жил и на этом диване спал писатель Саша Латкин. И печатал точно так же – на табурете. И написал хорошую повесть «Глиняные рисунки». На днях он съехал и повёз в Иркутское  издательство рукопись повести – комната освободилась.   Должны же вещи помнить и сохранить его творческую энергетику!

   Из репродуктора непрерывно звучала музыка из балета «Лебединое озеро». К обеду объявили о смерти Генерального секретаря  КПСС  Леонида Ильича Брежнева. Никто тогда не знал, что в последующие годы музыка из этого балета будет звучать с пугающей частотой. Сообщение о смерти я отметил краем сознания, потому что одновременно был занят двумя важными делами: тыкал одним пальцем в клавиши пишущей машинки и прислушивался к надсадному рёву насоса в котельной, куда устроился незадолго до этого.  Котельная находилась в тридцати метрах от дома. Чтобы лучше слышать, пришлось открыть форточку.

   Роман оживал. Роман приходил в жизнь из небытия. Его поднимали невидимые крылья. Я не знал, как высоко они поднимут моих героев, как далеко унесут. Не понимал, для какой цели задуман весь этот полёт. Откуда что бралось – не имею понятия.  Печатал, не зная, что будет в следующем абзаце. Постепенно, уже в процессе работы, выстроился сюжет, появились герои со своими характерами,  стали натягиваться нити отношений. Уже не я писал роман, а он сам создавал себя. Я уже был не в силах изменить сюжет, развести или свести героев – они жили своей жизнью.

    Через час-два я поднимался от машинки, шёл в котельную, закидывал уголь в топки, проверял работу приборов и возвращался к роману. Работа в котельной была посменная, через трое суток. Да ещё надо было ежедневно ходить  в магазин за молоком для новорождённой дочери Дашки, у жены молоко пропало: в пять утра надо было идти по морозной темноте  от телецентра через Ленинскую больницу до района стадиона ЗабВО на улицу Лесную, потом она стала называться Токмакова, к магазину «Мясо-молоко» и занимать очередь, которая к открытию растягивалась уже на полквартала. Впрочем, для меня три часа в темноте на морозе проходили незаметно: я обдумывал новые главы, составлял в уме целые абзацы. Сверху на мои подпрыгивания снисходительно смотрели звёзды, луна или месяц. Как-то жена обстригла у Дашки  ноготки, было ей месяца два, и они очень походили на тоненький новорождённый месяц – малюсенький, тонюсенький, бледно-розовый.

   Я сочинял в уме очередной абзац и параллельно думал, почему никому не пришло в голову сравнить месяц с отстриженным ноготком новорождённого ребёнка, хотя с чем только  не сравнивали! Все миллиарды когда-либо живших на земле людей – все до единого! – смотрели на это светлое, белое, жёлтое, круглое, рогатое, непонятное над головой. Смотрели все влюблённые и все поэты, смотрели все казнимые, потому что казнят ночью или на рассвете – луна видела больше казней, чем видело их солнце…

   Если взять  психоэнергию, за всё время выработанную человечеством, то не солнце, а луна её свидетель: именно в минуты любовной страсти, в минуты любовных признаний, в часы ожидания казни и в минуты её свершения выделяется максимальная энергия – и то, и другое происходит ночью…

   Стихи тоже пишутся ночью…

   Стихи энергетически насыщеннее прозы…

   Стихи и проза сделаны из разных материй…

    В конце весны я дописал последнюю страницу.

    Роман «Храм Александра Невского» составился из пятидесяти  шести глав,  в нём жили, спорили, любили и ненавидели, обижались, мстили, обманывали и обманывались девяносто шесть действующих лиц;  главный герой - Герман Гранов, герои второго плана - Алла Аллоярова (девушка с такими именем и фамилией действительно работала в ресторане «Забайкалье»), Алексей Смола, Ксенолит Дубов, Андрей Ризов. Главный герой - наивный авантюрист, честный проходимец, совестливый конформист, который до первого класса средней школы верит, что детей находят в капусте, до второго - в Деда Мороза и всю жизнь - в справедливость неба, власти и начальства, словом, обычный советский человек, который борется со злом всеми доступными и допустимыми, в его понимании, способами, но при этом сам не прочь нарушить закон. Ещё одна особенность в биографии героя - на заре юности Герман пытался писать стихи, но вовремя понял, что занимается не своим делом, однако, влюблённый в литературу, решил внести свою лепту в русскую словесность, и выбрал способ оригинальный: он стал бороться с графоманами, которые незаметно стали источником его доходов. О названии. Образ храма - образ библейский. Каждый человек строит внутри себя храм. Или разрушает этот храм. Другого не дано.

    Гранов, может быть, впервые в жизни влюбляется по-настоящему, влюбляется в свою жертву, разрушает себя прежнего и начинает возводить внутри себя новый храм. Но храм, когда казалось бы уже построен,  рушится, поелику построен на песке, под ним нет надёжного фундамента.

    А храм Александра Невского действительно стоял на главной площади Пыльногорска (Читы). В тридцать пятом году  храм взорвали, из церковного кирпича была построена средняя школа № 4. События тридцатых лет и восьмидесятых годов идут в романе параллельно, иногда пересекаются, сплетаются. Образ Германа Гранова был вымышленным и собирательным, однако все остальные имели своих прототипов в среде журналистов, писателей, артистов, а также среди городского и областного партийного начальства. Некоторых уже нет в живых, с некоторыми мы тускло раскланиваемся при встрече. Но не только герои имели своих прототипов - почти все события происходили в действительности, следы их можно отыскать в газетных подшивках тех лет.

   Перед этим, начитавшись Ильфа и Петрова, я не сумел уйти от их обаяния, поэтому стиль моего романа кое-где перекликается с интонациями знаменитых писателей.

    Было  сложное  чувство:  я  понимал,  что  сделал  большую  работу,  что  роман  получился.  А  с  другой  стороны  отчётливо  знал,  что  этот  роман  никогда  не  будет  напечатан  -   уж слишком  много  в  нём  было  сатиры  на  нашу  жизнь.  Причём,  это  случилось  помимо  моей  воли  -  рука  сама  выводила  строки,  которые  возникали  в  секунду,  из  ниоткуда,  и  этой  воли,  которая  была  сильнее  моей  воли, противиться  я  не  мог.

   Но  роман  был  написан.  И  отпечатан в пяти экземплярах.  И он  требовал  читателя.  И  я  решился  отнести  два  экземпляра  -  один  редактору  Восточно-Сибирского  издательства  (Читинское  отделение)  Тамаре  Николаевне  Шавельской,  второй  -  в  Читинскую  писательскую  организацию.

   Тамара  Николаевна  позвонила  через  несколько  дней  и  в  самых  восторженных  тонах,  которые  я  не  заслуживал,  долго  говорила  о  романе. Роман получился остро - сатирическим, все герои и события слишком узнаваемы. В  конце  сказала  то,  чего  я  и  ожидал:  роман  никогда  не  может  быть  напечатан.  Но  при этом  попросила  оставить  себе  рукопись  романа  на  месяц,  дать  почитать  знакомым.

    О судьбе второго экземпляра. Через  какое-то  время  меня  попросили  зайти  в  писательскую  организацию  по  Ленинградской – 3.  Василий  Григорьевич  Никонов  написал  на  роман  рецензию,  которую  я  храню  до  сего  дня. В  рецензии  роман  был  назван  очернительством  нашего  социалистического  строя,  что  кроме  плохого  у  нас  есть  много  хороших  примеров,  что  роман  не может  быть  никогда  напечатан.  Всё  это  Василий  Григорьевич   закончил  просьбой  оставить  роман  на  месяц,  дать  почитать  знакомым.

   Две  рукописи  несколько  месяцев  ходили  по  Чите.   Это я понял, когда видел некоторые недвусмысленные ухмылки на лицах моих прототипов, а также намёки с их стороны. Окончательно убедился, что о романе  знают не только писатели  после того, как меня пригласили на собеседование в соответствующие органы,  где состоялся неожиданно мягкий разговор. Человек с внешностью школьного завхоза и повадками Ивана Сусанина  осторожно спросил,  нет ли ещё одного экземпляра, так сказать, для себя. Ответил, что нет. 

    В итоге  два экземпляра  «зачитали», ко мне они уже не вернулись, зато я получил отзывы  с разными эпитетами - положительными по художественной части и отрицательной по части идеологической, где роман был назван «очернительством нашей действительности», «антисоветчиной» и тому подобное.  Сказать, что я сильно расстроился, значит, сказать неправду - примерно на такую реакцию я и рассчитывал. И знал, что напечатать его нельзя, а показал  лишь  для самоутверждения.

   Тем дело и успокоилось. Впрочем, отрывки из нескольких  глав мне удалось напечатать в разных областных и районных газетах, даже в одной многотиражной ведомственной.  Третий чистовой экземпляр  я отнёс на хранение в читинскую писательскую организацию. Ещё два оставались дома.

    Как человек с годами остывает к первой любови, так наступило и остывание к роману. Лежит и лежит, и - слава Богу!

     Но, оказывается, рукописи не только горят, они ещё и теряются…

     Обстоятельства  сложились  таким  драматическим  образом,  что  мы  с  семьёй  на некоторое время вынуждены  были  покинуть город.  В  дом  пустили  квартирантов –  поэта  Виктора  Коврижника   с  женой  Марьяной  и  детьми. «Некоторое время» растянулось на три года.  Виктор часто находился в командировках, жена его, человек далёкий от литературы, всю бумагу пустила на растопку. Чужие люди распродали часть хозяйских вещей.  Были сожжены газетные вырезки с очерками,  черновиками, статьями, стихами - чемодан и несколько коробок. В печку ушёл и   экземпляр романа со всеми черновиками.  Экземпляр, хранившийся в писательской организации, был утрачен ещё раньше - при переезде сначала из здания Ленинградская – 3 на площадь Борцов революции в дом-кроссворд, а затем в здание строительного техникума, потом в угловой корпус Ленинградская – Бабушкина: в общей суматохе и неразберихе девяностых годов  без следа терялись не только романы, терялись смыслы, государства,  люди.

   Пятый экземпляр перед отъездом я отправил Людмиле Николаевне Афанасьевой, учительнице по русскому языку и литературе, в город Реутово Московской области, куда  она  переехала  после  выхода  на  пенсию.   У  нас  завязалась  переписка,  и  я  решился  отправить ей  роман.  Людмила  Николаевна  ответила  подробным  внимательным  письмом.  К  сожалению,  вскоре  она  ушла  из  жизни.  Ранее  умер  её  супруг.  Дети,  насколько  я  помню,  пошли  по  дипломатической  линии.  Если  и  остался экземпляр романа,  то в Реутово. А вот письмо Людмилы Николаевны  сохранилось.

   И вот держу в руках первую страницу романа. Надо сказать, текст почти не подвергался правке, печатался сразу, набело. Несколько замечаний сделала Тамара Николаевна Шавельская,  редактор Читинского отделения Восточно-Сибирского книжного издательства, за что вспоминаю её с благодарностью. Впрочем, не только за это.  В её кабинет на втором этаже по улице Анохина 48 забегал часто, даже без особой нужды, иногда делая большой крюк, и меньше чем на час-два не оставался. Невозможно было оборвать умный интересный разговор.

   …Как я уже писал, первые потери – это нелепая смерть одноклассников: Иры Чердынцевой, Юрки Иванова, Люды Медведевой. И уход бабуси, которая два месяца не дождалась меня из армии. Утрату романа считаю такой же большой потерей, потерей части жизни, в которую было впрессовано столько сил, времени, чувств! Жизнь состоит из потерь: время, отпущенное нам, неостановимо уходит. Но жизнь состоит и из приобретений: каждый день дарит открытия, новые чувства, встречи. И это тоже рифма. Жизнь может рифмоваться и таким способом.

                              РОМАН  С  РЕДАКЦИЕЙ

       Порой невольное вмешательство человека, которого ты не знаешь, может благотворно повлиять на всю твою жизнь.

   В редакцию я пришел, написал  «пришёл» и поймал себя на неточности. Итак, в редакцию я попал, влип, оказался, занесло, очутился в первых числах апреля 1978 –го и ровно через четыре года, день в день, подал заявление на увольнение. На своё появление в редакции сейчас смотрю с изумлением и недоверием. Но, слава Богу, сохранились записки, дневники, приказы, записи в трудовой книжке, которым я доверяю, как доверяют старым фотографиям или документам с сургучной печатью.

   В журналистику я бросился как бросаются в ледяную воду. С десятиметровой вышки. Солдатиком. Не умея плавать. Впрочем, все последующие повороты и зигзаги судьбы происходили под острыми и даже обратными углами, в одну секунду, что не говорит ни о рациональности, ни о планировании, ни о целеустремлённости, ни о трезвой оценке своих возможностей, даже о решительности это не говорит. Это говорит о бесконечной глупости. Кстати, от этого качества не избавился до сего дня.

   Это в поэзии «чем случайней, тем точнее навзрыд рождаются стихи». В жизни это очень сомнительная платформа.

   Итак, весенним апрельским днём 1978 года я вошёл в семиэтажное здание редакции областной газеты «Забайкальский Рабочий».

   Спросил у вахтёра, как найти редактора, узнал, что зовут его Анатолий Митрофанович Пузанов. По этажам стоял стрекот пишущих машинок и в броуновском беспорядке сновали сотрудники. Вошёл в почему-то пустую приёмную и постучал в дверь с табличкой «Главный редактор».

   Во главе т-образного стола сидел тучный человек с большим породистым лицом, человек этот очень походил на красного графа Алексея Толстого.

   Я представился. И сразу заявил, что хотел бы работать в редакции. Так и сказал. Редактор не понял. Я повторил. Тогда редактор решил узнать, где я учился, что окончил, где работал, где публиковался. Я ответил, что нигде не

учился, а закончил десятилетку, до сегодняшнего дня работал маляром. Чем окончательно озадачил редактора. Пока он изучал меня, пепел на его сигарете угрожающе вытянулся и согнулся. Потом обрушился  на бумаги на столе. Редактор чертыхнулся. Тут в кабинет вошёл человек, как после выяснилось, заведующий отделом строительства, промышленности и транспорта Валентин Андреевич Логунов. Случилось то самое невольное вмешательство человека, которого ты не знаешь, и которое может изменить твою жизнь. Редактор радостно приподнялся и попросил разобраться со мной, -  тут, мол, молодой человек чего-то хочет, но непонятно чего именно, поэтому с ним надо разобраться, вот ты и разберись, Валентин Андреевич. Мы вышли в коридор. Потом к нему в кабинет. После первых же моих слов умный Логунов понял, что перед ним или идиот, или наглец, или случайно забредший с улицы, что не мешает им объединиться в одном лице.

   Логунов усадил меня на стул, закурил и стал очень подробно, как в первом классе, доходчиво объяснять азы: чтобы попасть в штат редакции областной партийной газеты, требовалось поработать в районной газете, предварительно окончив институт, пройти отбор среди журналистов районных газет, коих в области более тридцати и только после всего этого можно слабо надеяться на чудо. На всё про всё уйдут годы и годы. Валентин Андреевич как очень тактичный и умный человек, чтобы поскорее и с гарантией отделаться от меня написал на листке пять тем, на которые я за один месяц обязан был написать заметки. То есть, задание было заведомо невыполнимо.

   А задания были: написать о строящемся микрорайоне Северный. О Ново-Кукинской птицефабрике. Материал о бригаде монтажников Старицына из домостроительного комбината. И заметку о заводе железобетонных конструкций. Задание для пятого материала уже не помню.

   Я вышел из редакции и под издевательский щебет воробьёв отправился выполнять редакционное задание. К тому времени я знал, что есть газета, которую читают. А вот как она делается, не имел никакого понятия. Как и о том, чем отличается информация от репортажа, передовица от статьи, очерк от фельетона или зарисовки…

   Через неделю я принёс все пять материалов, отпечатанных дома на старенькой машинке «Янта».

   В этих материалах, которые невозможно отнести к какому-нибудь известному жанру, поскольку таких жанров в природе не существует, я дал волю фантазии, которая парила, сшибая телеграфные столбы.

   Выглядело это примерно так: среди зелёных волн соснового бора появились белые девятиэтажки, они, словно белые гуси-лебеди, выгнули свои стройные шеи и плывут в сторону города, чтобы войти в общую заводь и стать членами большой стаи белых лебедей, то бишь, домов. И прочий бред, который в больничном листке мог сойти за диагноз.

   О птицефабрике: живут там удивительные жар-птицы, курочки-рябы, которые несут золотые яички и прочее, что тоже походило на историю болезни.

   О бригаде монтажников: подобно марсианским механизмам из «Войны миров» Герберта Уэльса огромные подъёмные краны шагают вдоль озера Кенон. Но в отличие от марсиан после себя они оставляют не разрушенные города, не смерти, а новые микрорайоны, школы, детские сады, больницы…. С неделю в редакции раздавались сдержанные смешки. А мне дали другое задание, которое я выполнил ещё чуднее. После этого меня вызвал редактор. Он курил сигарету и уже не стряхивал пепел в массивную хрустальную пепельницу, а сорил им по столу, делая зелёное сукно серым, его глаза смеялись, хотя лицо оставалось серьёзным. Пригласил сесть, рассказать о себе. Потом протянул листок белой бумаги и велел написать заявление на работу. Стажёром. Потом вызвал заведующих отделами, которые решали мою судьбу, всё это походило на игру «чур не я!» Не повезло Петру Моисеевичу Игнатенко, заведующему отделом партийной жизни, который обречённо вздохнул и потащил меня к себе на четвёртый этаж.

   Случилось чудо. Меня взяли в редакцию стажёром. Вот запись из трудовой книжки: «1978. 04. 10. Редакция газеты «Забайкальский Рабочий»

Принят на работу в качестве стажёра корреспондента. Приказ №47 от 11 апреля 1978 г. Редактор газеты Пузанов». И подпись.

   Кроме Петра Моисеевича в отделе работал Владимир Карасаев, который беспощадно правил, переписывал и сокращал мои художественно-фантастические статьи о партийной жизни области и делал из них что-то более-менее читабелное.

   Через несколько месяцев перевели корреспондентом в отдел промышленности, строительства и транспорта к Андрею Фомину. Нас было трое, но весь отдел держался на Гоше Василюке – самом «писучем» журналисте редакции. Я писал свои очерки, Андрей вёл общее руководство и ваял большие статьи, вся информативная часть отдела лежала на Гоше. Он мыслил категориями информаций. Одно правило в отделе соблюдалось неукоснительно: первое, что ты должен сделать утром в редакции – сдать двести строк информации. Потом можно было курить, болтаться по этажам, трепаться, даже сбегать за пивом, но сначала – двести строк. Это касалось не только нашего отдела – всех до единого журналистов редакции.

   Каждый год на практику в редакцию поступали студенты из иркутского, свердловского, московских ВУЗов. В год моего прихода практику в нашем отделе проходил Виктор Корытко из Иркутского университета. В последний день во время отвальной, по пьянке потерял характеристику, уже заверенную редактором. Делать нечего, и Андрей Фомин обреченно отправился к Пузанову. Анатолий Митрофанович не дослушал :

- Как было?

- Провожали…

- По пьянке?

- Да.

- Характеристика была положительная?

- Да.

Редактор подумал и решительно сказал:

- Написать вторую характеристику. Ещё более положительную!

И поставил пухлый кулак на стол.

   …Через год в зале драматического театра мне вручили Почётный диплом имени первого редактора газеты «Забайкальский Рабочий» Виктора Курнатовского как знак высшего признания журналисткой работы, диплом за серию очерков. А первую денежную премию в сто рублей получил Вячеслав Смирнов, ответственный секретарь нашей газеты.

  …На второй год работы в отделе промышленности, строительства и транспорта среди нас появился четвёртый сотрудник – Сергей Забелин. Он окончил Иркутский государственный университет и получил распределение в редакцию нашей газеты. Мы как-то сразу почувствовали симпатию друг к другу, впрочем, в те годы отношения среди сотрудников были дружескими, я бы даже сказал, тёплыми. Через годы Сергей Николаевич стал редактором газеты, а затем – редактором литературно-художественного журнала «Слово Забайкалья», а меня включили в состав редколлегии этого журнала. У нас и до сего дня дружеские и рабочие отношения.

   Благодарен за уроки мастерства, которые ненавязчиво давали мне журналисты редакции. Пётр Моисеевич Игнатенко научил на проблему смотреть сверху и видеть её всю сразу. Пузанов Анатолий Митрофанович – увидеть проблему в ряду других проблем и найти ей место по рангу. Гоша Василюк научил писать просто – существительное, глагол, иногда прилагательное. Всю информацию выдать одной строкой. Пенягина Тамара Васильевна – в сухой текст добавить чувство. Машечко Фёдор Николаевич – увидеть человека с неожиданного ракурса. Козельский Лев Николаевич между делом научил почти невозможному – как в сухую официальную строку добавить допустимую порцию мягкого юмора. Василий Кустов – в любую добропорядочную ситуацию умело добавить каплю яда.

   И много-много других журналистов, каждый чему-нибудь учил меня. Не имея специального образования, я, словно губка, благодарно и быстро впитывал всё новое.

   На другой год я поступил в Иркутский университет на отделение журналистики.

   После ухода из редакции дружеские отношения не прекратились. По старой памяти часто забегал на знакомые этажи, приносил какие-то материалы или просто поболтать, узнать новости, пропустить по стакану портвейна.

   У каждого из нас по-разному сложилась жизнь.

    Лёва Козельский вошёл в первую в области дикую бригаду по заготовке лекарственного сырья, организованную благодаря энергии и неуёмному  характеру Валентина Корниловича Сухарева, на то время главному авантюристу области.

   Анатолий Митрофанович Пузанов после выхода на пенсию перебрался к дочери Кате в Москву. Заезжал к ним. Незадолго до ухода из редакции в благодарность за чуткость, за то, что у меня был шанс проявить себя, за то, что со мной возились, учили, а не вышвырнули из редакции, я написал и подарил Анатолию Митрофановичу двенадцать строк:

                               А. М. ПУЗАНОВУ

Создатель «Красной цитадели»,

Сам цитадель среди коллег,

Не любит он, чтоб еле-еле

Жил и работал человек.

А уж работать – так работать!

А уж гулять – так уж гулять!

Так, чтобы надобно от пота

Рубаху после выжимать.

И за столом редакционным

Громоподобен, как вулкан,

Он даже в сроке пенсионном

Взял, перевыполнил свой план!

                           16 июня 1983 года.

      Пётр Моисеевич Игнатенко после самоликвидации коммунистической партии по сути остался без работы, поелику отдел партийной жизни, который он возглавлял,  лишился смысла существования. На пенсии он написал и выпустил книгу «Быть или казаться», свои размышления о жизни. Книга эта с автографом автора стоит на полке в моей библиотеке. Иногда разговариваем по телефону. Сейчас он работает над новой книгой.

   Логунов Валентин Андреевич уехал в Москву с повышением – стал первым редактором  «Российской газеты». Написал и выпустил очень интересную книгу «молитва на ржаном поле», на которую мне выпала честь написать рецензию.

   Андрей Фомин несколько лет назад приезжал в Забайкалье из Белоруссии, где он теперь обосновался. Заезжал ко мне в Тасей. Поговорили, вспомнили прошлое.

   Фёдор Николаевич Машечко стал одним из лучших фотохудожников не только Забайкалья, но и России. По сути, все иллюстрации в моих книгах принадлежат ему.

   Гошу Василюка сгубила русская болезнь, пагубная страсть. В год моего перехода в отдел писем на моё место в отдел строительства и транспорта пришёл Сергей Забелин – после филфака Иркутского госуниверситета. Со временем Сергей Николаевич стал редактором газеты. Гоша уже в то время плотно попивал – и на работе, и после. Потом Гоша затерялся. После узнал, что он умер. А ещё на память о нём остались строки из его знаменитой поэмы: «отважные и храбрые лягушки! Хотите ль вы пролить друг друга кровь, иль покоритесь назло нашим врагам – убийцам белкам!?»… Гоша обычно читал свою поэму после второго стакана портвейна или после четвёртого стакана пива -  отдельными кусками его поэму знала вся редакция. В историю, изложенную в поэме, Гоша искренне верил, никакие возражения не принимались. А суть вот в чём. Где-то в тайге под Уссурийском есть такое место, такая дыра, вход в иной мир. Мир этот населяют разумные утки, белки, лягушки, кролики и прочая фауна. Они живут по человеческим законам, создают военные и политические союзы, воюют, мирятся, ведут подковёрную борьбу. Со временем Гоша настолько вжился в придуманную им реальность, что активно занимал ту или иную сторону: был то белкой, то кроликом, то уткой…

  … К апрелю 1982 года я самоуверенно решил, что исчерпал себя как журналист: за время работы корреспондентом в редакции областной партийной газеты «Забайкальский Рабочий» освоил все жанры (информация, зарисовка, заметка, статья, репортаж, фельетон, очерк). И упёрся в потолок. Карьерный рост меня не интересовал: ни заведующим отделом, ни заместителем редактора, ни редактором – такая перспектива меня не привлекала. Со временем, переходя из одного отдела в другой, нашёл себя, своё место, своего конька, свой любимый жанр - очерк. Как-то так получилось, что со временем, многие интересные письма, пришедшие в редакцию, передавали мне. По этим письмам я уезжал в командировку, привозил очерк, а то и два-три.

         Уход из редакции я объяснил тем, что вырос из одежды журналиста. Это правда, но это не вся правда. Карьера меня действительно не интересовала. И писать, работать творчески в редакционных рамках стало тесно – это тоже правда. Сколько душевных сил и борений мне стоили разговоры с Петром Моисеевичем Игнатенко и редактором Анатолием Митрофановичем Пузановым! Они приводили железные аргументы не увольняться, продолжать работать в журналистике! Я был в таком неловком положении, словно обманул и их  и всю редакцию. Но были ещё причины для ухода…

   Работала в редакции машинисткой Г.В. Была она разведена и воспитывала дочку. Мы были ровесниками. И я увлёкся этой женщиной. И это увлечение заходило всё дальше и дальше. Умом понимал, что так продолжаться дальше не может, но понимал и другое: под одной крышей, когда видишься по двадцать раз на дню, вот так сразу порвать отношения не получится. Есть русская пословица «С глаз долой – из сердца вон». Надо было сделать «с глаз долой». А это – уехать на какое-то время далеко, где ни писем, ни звонков. Через знакомых договорился о работе в геологической партии на севере области, чтобы подальше. Решил испытать себя на шурфах и канавах, поработать горняком. И, конечно, заработать.

   Но и это не вся правда. За шесть полевых сезонов, три в Читинском геологическом управлении и три года в отряде Забайкальского научно-исследовательского института Министерства геологии СССР, я отравился романтикой. На всю жизнь. Четыре года дома в холодном коридоре висел походный рюкзак. И четыре года, по нескольку раз в день проходя мимо, я всё внимательнее смотрел на него. А весной 1982-го снял рюкзак  со стены, пересмотрел содержимое, составил список вещей на полевой сезон,  написал заявление на увольнение и отнёс его редактору. 

   В последний год работы в редакции я окончательно бросил якорь в отделе писем. Вместе с интересной работой с читателями получил в нагрузку сатирический раздел «Пятый угол», выходивший на последней странице по субботам – фельетоны, юморески, критика. Этого «Пятого угла» как огня боялись работники общепита, торговли, всякая нечистая на руку мелочь – после публикаций там появлялись работники ОБХСС, начиналось следствие. Рыбу крупнее трогать было нельзя.

   После таких фельетонов всё чаще приходила мысль, что человек – это звучит прогоркло.

   А вот так мне запомнился переход на работу в отдел писем.

   Последние числа апреля 1981 года. Раннее холодное утро. Стою на троллейбусной остановке «Сувениры». Рядом со мной огромная кадка с диковинным деревом лимонником, которое от ледяного ветра пытаюсь прикрыть собой. Вчера мы, журналисты "Забайкальского Рабочего", провожали на новое, более тёплое место жительства нашего коллегу Василия Кустова, человека в области известного - он вёл в газете субботнюю страницу "Пятый угол", писал фельетоны и другие ядовитые материалы.

  Когда вошли в его квартиру, разделись и всю одежду свалили кучей в угол, Кустов  показал на свои туфли «прощай, вторая молодость!» и скомандовал:

   - Разуваться не надо!

   Самые стойкие из провожающих остались до утра в пустой и гулкой квартире, где стол, по причине отправки мебели и всех вещей контейнером, был накрыт прямо на полу на газетах собственного производства. Вконец измученный за ночь минералкой разных сортов, вкатываю в полупустой троллейбус чёртову кадку, которую заодно с ролью ведущего "Пятого угла" я получил в наследство от Кустова.

   Притуливаюсь на сиденье, но уйти в забытьё не даёт неотвязчивая мысль, чувство невыполненного долга. На днях шестидесятилетний юбилей руководителя нашего литературного объединения "Надежда" Василия Григорьевича Никонова. Творческий вечер будет проходить в Пушкинской библиотеке. Там и речи, и поздравления, и подарки. Мы, надеждинцы, тоже что-то сочинили в стихах, всё это будет прочитано со сцены. Но я понимаю, что нужен какой-то необычный подарок, какого ещё не было. Однако ничего путного не лезет в голову. Взгляд упирается в кадку с лимонником. И тут каким-то непостижимым образом сквозь нарзановый туман выстраивается труднообъяснимый ассоциативный ряд: литература...стихи..лавровый венок...Петрарка...Руфина... - нет, Руфина не отсюда, Руфина это жена Кустова, с которой я танцевал всю ночь. ...Лаура...стихи...венок... И взгляд снова останавливается на лимоннике. Идея! Лимонник или лавр - какая разница, вряд ли кто из забайкальцев видел живой лавр, разве лаврушку в супе. Лимонник - это даже интересно! в конце концов, и мы не петрарки!

   ...Венок торжественно водрузили на голову юбиляра. По этому поводу было много шуток, экспромтов, всё это осталось на фото, кадрах хроники, памяти присутствующих. Это так. И это правда. Но это не вся правда. Был ещё один венок, о котором знают лишь несколько человек - Анатолий Дуров, Николай Ярославцев, Геннадий Кузнецов и автор этих слов. Когда мы ободрали с лимонника листья, в руках остались жёсткие прутья с острыми и длинными шипами. Заплели прутья. Получился венец. Терновый венец. Не сговариваясь, как-то так само получилось, надели этот венец со страшными шипами на голову Елены Стефанович. А когда надевали, кто-то неосторожно придавил, и острый, почти металлический шип поранил кожу. И тонкая струйка крови потекла от виска. Мы смеялись...Мы были молоды и азартны до жизни, а потому знаки судьбы воспринимали через шутку.

   ...Прошло много лет, да что там лет - жизнь прошла. Но  когда мы встречались с Еленой, я видел этот невидимый остальным венец с шипами. И струйку крови видел. Она так и пронесла его через всю жизнь.

   А сатирическая страница «Пятый угол» после моего ухода из редакции попала в крепкие и надёжные руки Сергея Забелина.

ПРИМЕЧАНИЯ:

   Бывший практикант Виктор Михайлович Корытко стал известным журналистом в Приморье. В последние годы жил и работал в Анапе. Скоропостижно скончался летом 2010-го на 55 году жизни.

   54-х летний Лев Николаевич Козельский трагически ушёл из жизни в день своего рождения в декабре 1994-го. Он был не только талантливым журналистом, но и прекрасным музыкантом.

   82-летний Анатолий Митрофанович Пузанов скончался в Москве осенью 1999-го.

   Вячеслав Потапович Смирнов ушёл на 79-ом году жизни. Его не стало 9 сентября 2019 года.

   64-летний Георгий Георгиевич Василюк умер в Чите в феврале  2016-го.

   Василия Тимофеевича Кустова, перебравшегося на свою родину в Красноярск, не стало в 2015 году. Ему было 80 лет.

   Владимир Сергеевич Карасаев ушёл из редакции в силовые структуры, стал заместителем УВД на транспорте. Скончался Владимир в октябре 2018 года.

   Мой крёстный отец в журналистике Логунов Валентин Андреевич перевёлся в столицу и стал первым редактором «Российской газеты». Случилось это в те дни, когда меня зачислили в штат редакции «Забайкальского Рабочего».

   Пенсионер Андрей Евгеньевич Фомин живёт в Минске.

                       ЭЙ,   КОЗЛЫ!

   Январь 1982 года.  Четверг, очередное собрание литературного объединения «Надежды», руководимого Василием Григорьевичем Никоновым. Мороз такой, что проходя по площади Ленина мимо гранитной статуи вождя, мне становится жаль его:  постой-ка неподвижно в минус сорок! Хотя впору пожалеть себя в ботиночках и пальтишке на рыбьем меху. Хоть и не греет, но успокаивает мысль, что два года назад в этой же экипировке полетел в командировку под Новый год в Чару, где было минус пятьдесят шесть. Пассажиры самолёта, в шубах, унтах, меховых шапках и рукавицах, смотрели на меня с испугом. Откуда им знать: на какие бы шишы купить шубу и унты корреспонденту областной, хоть и партийной, газеты при окладе в девяносто шесть рублей плюс рублей тридцать гонорара минус жена в декрете со второй дочкой?

  … Но не пойти нельзя, сегодня обсуждают рукопись рассказов моего друга из Сретенска Женьки Алексеева. Влетаю в помещение писательской организации, очки с мороза срочно запотевают, но успеваю отметить, что Женька уже там: со спины узнаю его худощавую фигуру. Протираю очки, подхожу, Женька оборачивается… На днях был в мастерской у художника Сергея Ермолаевича Прудникова, запомнилась палитра у мольберта. На куске плотного картона перемешаны краски в самых невообразимых сочетаниях – синий цвет плавно переходит в жёлтый, фиолетовый, чёрный,  серо-буро-малиновый. На плечах Женьки вместо головы была такая же палитра, один глаз и вовсе заплыл.

    - Ты где это?!

   - А-а-а, - машет он рукой.

   …Незадолго до поездки в Читу возвращался он из библиотеки. И возле дома встретились ему трое поддатых и агрессивных парней.  Слово за слово, сцепились. Накостыляли они молодому писателю, попинали, правда, несильно. Но главное - обидно! Лежит Женька на дороге и вдруг видит на обочине лом. А те отошли уже метров пятнадцать. Ах, так, думает, сейчас я им устрою!

   - Эй, козлы! – кричит: - Стоять!

   «Козлы» остановились и обернулись.

   «Эй, козлы! – снова кричит Женька: - А ну давай сюда, кому сказал!

   «Козлы» охотно двинулись назад. Уже подходя, один спросил:

   - Ты как, падла, сказал?

   - Козлы! – серьёзно повторил Женька и нагнулся за ломом.

   Лом намертво примёрз к мостовой…

                                КАКИЕ   МЫ   МОЛОДЦЫ!

   Семья Никоновых отличалась удивительной непрактичностью. Когда стало тесно ютиться впятером в небольшой даче, решено было неподалёку пристроить  светёлку для дочерей – девичью. Размеры лежали рядом, точнее – ходили: младший Никонов, Саша. Его трижды уложили на землю, поставили колышки – это и стало длиной будущей светёлки – три Саши. Из этой-то светёлки воры однажды вынесли всё имущество – от резиновой лодки до удочек и спиннингов. Воры выжидали, когда мимо грохотал поезд и под шум успевали выносить вещи.

   А однажды у них украли весь урожай смородины и малины. Воры забрались в подпол и, не торопясь, за ночь вынесли все банки. Было очень обидно.

   В следующую осень Никоновы решили не рисковать и не оставлять урожай на даче. Тщательно засолили, замариновали, закатали банки с овощами, наварили  и разложили по банкам варенье. Весь этот годовой запас  Клавдия Семёновна и Василий Григорьевич  решили по мере сил перевезти в город. В очередной раз они разложили банки по сумкам, баулам и медленно, отдыхая, направились к железнодорожной платформе. Долго ждали электричку. Народу скопилось много.

    - Ты, Вася, поднимайся первый и занимай место, а то вон сколько народу…

   Сказано-сделано. Электричка только остановилась у перрона, Василий Григорьевич ловко вскочил на подножку и занял на скамейках два места. Вскоре толпа внесла и Клавдию Семёновну.

   - Всё же молодцы мы! Как ловко ты…

   - Да ладно, ты тоже ничего!

   Таким образом, подхваливая друг друга, они доехали до города. Когда пассажиры потянулись к выходу, Василий Григорьевич спрашивает супругу:

   - А где наши сумки? Ты не брала?

   - Я – нет. А ты?

    - И я – нет…

                           МЕЦЦО-СОПРАНО  В  ПАДИ  ГЛУБОКОЙ

       Всё началось с писателя Николая Тихоновича Ященко.

  На том месте, где сейчас расположен садовый кооператив в пади Глубокая, когда-то находился околоток и железнодорожный блокпост. Вот это место под свои дачи и облюбовали читинские писатели. Вначале построился Николай Тихонович Ященко, а там пошло-поехало: краевед и литератор Николай Егорович Дворниченко, писатели Балябин, Никонов, Лавринайтис, цензор Соломин. У них сначала даже туалет был один на всех. Появились  улица Ященко, улица Балябина, улица Никонова, микрорайон Лавринайтиса (дед, сын, внук). Околоток Балябина, Лавринайтиса, Никонова по первым буквам фамилии в шутку назвали Балавники.  Построили дачу  Ростислав Филиппов и Вильям Озолин – одну на двоих. Позже появилась дача Шавельской Тамары Николаевны и Бориса Алексеевича Чередника. Во время похорон дочь Нина Кришталь положила в гроб Тамары Николаевны одуванчики с участка, так любимые мамой. По вечерам собирались в беседке Балябиных, разводили костёр – от комаров и для уюта. И слушали песни Виктории Геннадьевны и Василия Ивановича. Дачные берёзы, ивы, помнят меццо-сопрано дочери Виктории Геннадьевны Балябиной - солистки  Киевского Государственного театра оперы и балета: Людмила Мазепа дала концерт в единственный свой приезд в падь Глубокую.

   В каком ещё дачном кооперативе на поляне без микрофона и музыкального сопровождения выступала певица мирового уровня?

                                            КАП-КАП-КАП…

  В июне 1980 года Василия Ивановича Балябина пригласили выступить в санатории Дарасун. Пристегнули к выступлению и нас, молодых – Лену Стефанович и меня. Народ в зале ждёт, а мы попали под дождь – настоящий ливень! Балябин с костыльком, быстро идти не может. Словом, промокли до нитки. Прямо на сцену. В зале семьсот человек. Сидим на сцене, вода с нас кап, кап. И микрофон рядом. И весь зал слышит: кап, кап. Холодно, промокли. А выступления такого и такого тёплого зала я не помню.

            ПИСАТЕЛЬ   БАЛЯБИН   И   ВЕСЕННИЕ   ПАЛЫ

   Году в 1978 или 79-ом, в самом начале работы в редакции газеты «Забайкальский Рабочий», произошла моя встреча, тогда ещё начинающего журналиста и начинающего литератора, с Василием Ивановичем Балябиным – на то время самым известным и крупным писателем области, автором «Голубой Аргуни» и «Забайкальцев». А причиной знакомства стали весенние пожары. Да, да, именно пожары, которые с тех пор стали  головной болью лесников, пожарников, чиновников всех уровней да и каждого жителя Забайкалья.

   А дело было так.

   К тому времени на страницах областных и районных газет развернулся нешуточный спор: проводить весенние палы травы или напрочь их запретить -  всё это можно найти и прочитать в подшивках старых газет. Обе стороны приводили убедительные, наглядные  и весомые аргументы. К спору подключилась и наука. Печатал свои статьи в защиту весенних палов, подробные и доходчивые, и Василий Иванович Балябин.

   Споры не родили истины. Думаю, властям надоели эти бесплодные разговоры, переливание из пустого в порожнее, поэтому на самом верхнем областном уровне было принято решение: весенние палы запретить! О чём и было напечатано. И всякие материалы на эту тему печатать запретили, то есть, прямого запрета не было, было рекомендовано редакторам  - не печатать. Тему свернули.

   Но не тут-то было! -  с Василием Ивановичем этот фокус не прошёл. Со своим настырным характером, деревенской хваткой, лишённой политкорректности, писатель начал осаду райкомов, райисполкомов, горкома, горисполкома, дошёл до облисполкома и, наконец, до обкома партии. Балябин – слишком большая величина, чтобы так просто от него отмахнуться. Был включен привычный вежливый чиновничий механизм: разберёмся, уточним, ответим, напишем, накажем… Затем под разными предлогами стали уклоняться от встречи. И Василий Иванович проторил тропу в «Забайкалку». А в редакции газеты у каждого своя работа, газета требует ежедневных строк, жизнь быстрая, с колёс, не до разговоров. Надо признать,  Василий Иванович любил поговорить длинно, обстоятельно, вспомнить старину. И газета принесла меня в жертву, как самого молодого, неопытного, а поэтому, самого малоценного работника. Так сказать, расходный материал. Кинули на амбразуру.

   Проходило это так.

   Василий Иванович обычно с утра  поднимался на лифте на четвёртый этаж и заходил к нам в отдел партийной жизни. К тому времени Володя Карасаев уже мотался по городу, выполняя очередное задание. Заведующий отделом Пётр Моисеевич Игнатенко углублённо вычитывал или правил материал. Василий Иванович основательно устаивался на стуле возле моего стола, пристраивал свой костылёк и говорил:

   - Ты, паря-Слава, слушай, как раньше было…

   И паря-Слава слушал.

   А было так.

   В каждом селе, каждой мало-мальской деревне был ответственный человек за отжиг сухой травы. В больших сёлах за палы отвечали председатели сельских советов и председатели колхозов, в отделениях – назначали ответственного уважаемого человека, как теперь бы сказали – старосту. Не было общего приказа: сегодня проводим отжиг. Вокруг каждой деревни свой рельеф, свой микроклимат, свои особенности. И надо поймать такой день или два, когда можно произвести отжиг: на открытых местах снег сошёл, в лесу ещё лежит. Огонь съест сухую траву – некось и отаву, но в лес зайти ещё не сможет. Выбирали такой день, выезжали верхами несколько человек, для этого не надо было собирать всю деревню, поджигали, сообразуясь с ветром, огонь забирал сухую траву, выжигая целые пади. Как правило, люди даже не сходили на землю, лишь наблюдали – подобрано было такое время, что тушить пламя не требовалось. Для разных деревень было своё время, пусть с разницей в несколько дней, но своё. Вот почему на эту общественную должность выбирали ответственного человека: стоит чуть задержаться с палами – и пойдут полыхать пожары.

   А теперь о статистике.

    Не помню точно, но хорошо помню порядок цифр. После указа о запрете весенних палов в первый же год количество пожаров по области перевалило за семь с половиной сотен. До указа эта цифра была в десять раз меньше. Вся эта статистика есть в печати, при желании её можно найти. Через год  число пожаров перевалило уже за восемь сотен. И с тех пор количество пожаров только  увеличивалось.

   А теперь о личном опыте. С середины восьмидесятых родители купили дом в селе Тасей, обзавелись скотиной, потребовались покосы, которые выделил совхоз Беклемишевский. Но покосы надо было раскосить, обиходить, надо было за ними следить. Скота много, площади большие. Вот тут-то отец вспомнил старый опыт, оказывается, таким способом отжигали весеннюю траву не только на родине Василия Ивановича Балябина по Аргуни, но и по всему Забайкалью. Мы с отцом верхами отжигали несколько покосных падей – ни о каких пожарах речи быть не могло. Но перед этим отец каждый день мотался по покосам, проверял, выжидал и находил нужный день. Несколько раз по разным причинам мы опаздывали. Отец сокрушённо качал головой и говорил:

   - Поздно. Огонь уйдёт в лес. Надо было позавчера ещё…

   И,  расстроенные, мы уезжали.

   …А у Василия Ивановича появилась отдушина в редакции, было место, где можно было выговориться. С тех пор мы подружились.

   Вот такая история.

                                     ШАШКА  ВАСИЛИЯ  ИВАНОВИЧА

   Мне нравилось бывать у Балябиных. А Василию Ивановичу, думаю, нравилось вспоминать прошлое. А ещё ему нужен был слушатель. Но были две ситуации, в которые я старался не попадать. Первая – его знаменитый костылёк. Василий Иванович медленно, как опытный загонщик, по шашку надвигался, а костыльком отрезал дорогу к отступлению. В итоге я оказывался прижат в угол, с одной стороны шкаф, с другой стенка. Путь к двери преграждал костылёк. Тут уж писатель мог не торопиться, неспешно рассказать какую-нибудь историю. Что-то, придя домой, я переносил в дневник, что-то забывалось. Теперь сожалею. Именно из-за этого костылька, которым мы с Леной Стефанович оказались прижаты в угол во дворе санатория Дарасун, мы промокли насквозь и опоздали к началу выступления.

   Вторая опасность – его знаменитая казацкая шашка. Кажется, на ней была выгравирована надпись. Иногда Василий Иванович снимал её со стены и показывал упражнения и приёмы владения шашкой. Конечно, Василий Иванович казак, но казак уже не слишком молодой. А шашка какой была, такой и осталась. Когда он рубил ею воздух, я опасался не только за мебель, но и за свою шею.

   Однажды мы пришли в гости к Балябиным с женой. Наталья Алексеевна с Викторией Геннадьевной удалились на кухню, где быстро нашли общий язык – они обе с Западной Украины. Полонины, смереки, коломыйки – смысл этих слов я уже понимал, поскольку бывал на Украине и даже в Карпатах.

                               АРГУНЕИ

   Держу в руках книжку Виктории Геннадьевны «Аргунеи» и любуюсь яркой обложкой. Но – главное внутри…

   Сразу  скажу,  что  не  являясь  профессиональным  критиком,  могу  считать  себя  профессиональным  читателем.  Поелику,  не  владея  в  полной  мере  литературоведческими  терминами,  всячески  ухожу  от  специальных  оборотов.

    Как  для  дегустатора  вин  главное  послевкусие,  так  и  для  меня  после  прочтения  книги  не  так  важны  её  информационная  часть,  стиль,  художественные  приёмы,  сколько  собственные  мысли,  чувства,  ассоциации  -  послевкусие.

   Есть  книги,  которые  входят  в  тебя,  умещаются  в  сердце,  и  ты  долго,  годами,  носишь  их  в  себе. Чем  больше  прочитанных  хороших  книг,  тем  пышнее,  роскошнее,  ароматнее  получается  букет.  Я – есть книги, мною прочитанные, и люди, мною встреченные.  Книги и до сего дня меняют меня. Навскидку  перечислю  очень  малую,  очень  незначительную  часть  этого  духовного  материка.  «Дервиш  и  смерть» Меши Селимовича,  «Алмазный  мой  венец» и  «Трава  забвения» Валентина Катаева,  «Осень  в  Тамани»,  «Люблю  тебя  светло» Виктора Лихоносова,  ранние  стихи  Евтушенко,  поздние  стихи  Пастернака  и  Мандельштама,  весь  Заболоцкий,  по  сути  весь  Серебряный  век,  Евгений Боратынский,  толковый  словарь  Даля,  История  государства  Российского  Карамзина,  русская  история  Ключевского,  весь  Пушкин,  Бронислав  Нушич,  пять  первых  книг  Джеральда  Дарелла,    «А  зори  здесь  тихие» Бориса Васильева,  «Последний  поклон» Виктора Астафьева,  проза  Вячеслава  Кондратьева,  стихи  Станислава  Куняева,  «Зодчие»  Дмитрия  Кедрина,  Басё,  Исикава Такубоку,  Иссе  Моноготари, выборочно стихи  Юрия  Кузнецова,  отдельные  стихи  Михаила  Вишнякова,  поэзия  и  проза  Ивана  Бунина… Эти  книги  и ещё несколько сотен других  сделали  меня  таким,  какой  сейчас пишет  эти  строки.  Мы  такие,  какие  книги  мы  читали   и  читаем.  Мы  есть  то,  какие  книги  живут  в  нас. 

   Умная  хорошая  книга  глубже  самой  себя:  к  миру  автора  добавляется  мир  читателя  со  своими,  уже  другими  чувствами  и  мыслями.  Вот  об  этом  я  и  хочу  поговорить. Потому  и  не  стоит  относиться  к  моим  строчкам  как  к  критической  статье,  это  всего  лишь  мои  впечатления  ,  мысли,  отрывочные,  с  пятое  на  десятое,  какими  и бывают  мысли,  не  знавшие  расчёски.  

   Есть  у  меня  неистребимая привычка  перечитывать любимые  книги ( к  сожалению,  не  могу  этого  сказать  о  современных  авторах). Недавно перечитал книгу  Виктории  Балябиной   «Аргунеи». Даже не книгу, с виду, книжку. Перечитываю, и - гордость  за  наше  прошлое,  и – грусть,  что  ничего  не  вернуть.  Сладкая  печаль  на  сердце.  Ведь  всё  это,  только  с  другими  названиями  сёл,  с  другими  именами  рассказывала  мне  моя  бабушка  Аграфена  Васильевна Вьюнова,  в девичестве Горковенко.

   …Читать  «Аргунеи»  -  это  как  в  слякоть, промёрзшему  и  замёрзшему,  заглянуть  в  чужое  яркое  окно,  где  мирно  и  счастливо  струится  другая  жизнь.  Автор  не  просто  описывает  жизнь  казаков  Забайкалья,  автор  творит  миф,  автор  любовно  лепит  сырую  глину  жизни,  убирает  лишнее,  что  было  в  жизни,  но  чего  быть  не  должно.

   …Шероховатости  и  ухабистости  истории  -  детали,  необязательные  для  мифа.

   …Каждый  из  нас  из  своей  жизни  творит  миф,  в  который  сначала верит  только  он  сам. Потом верит окружение. Потом верят все остальные.

   …»Аргунеи»  -  самоцветные  камешки,  всё  в них  прекрасно:  и  цветной язык,  и  короткие,  на  одном  дыхании,  обороты,  и  содержание,  и  интонация,  и  ностальгическое  настроение.

   …Тридцатые  годы.  Умные,  сильные,  красивые  люди,  которые  легко  могли  бы  спасти  страну,  потому  что  это  были  лучшие люди,  тысячами  лежат  в  больших  квадратных  ямах  по  всей  России,  и  никто  никогда  не  найдёт  эти  могилы.  И  неизбывное  чувство  вины  за  себя,  когда  ушло  что-то  большое,  настоящее,  а  вот  мы  живём  как-то легковесно,  понарошку,  в полноги,  что  ли.

   …Смотрю  на  фотографии  родителей, фотографии моих дедушек и бабушек    -  открытые  красивые  лица.  Привлекают женские лица. В них нет той красоты, нет той красивости, какую даёт косметика, поставленный свет,  талант оператора.  Сколько  же  мне  приходилось  видеть  старых  фотографий  в  рамках  на  стенах  в  деревенских  избах,  в  альбомах,  в  чёрных  пакетах  из-под  фотобумаги!  Казаки,  крестьяне,  мещане,  офицеры  -  старая  Россия  пристально  и  вопрошающе  смотрела  на  меня  с  пожелтевшего  униброма,  фотоброма,  бромпортрета.  У  всякого  времени  своя  мода,  свои   одежды,  причёски,  которые  говорят:  это  семнадцатый  век,  это  восемнадцатый,  это  девятнадцатый,  двадцатый;  и  ещё  точнее  -  двадцатые  годы,  тридцатые,  сороковые,  семидесятые.  Однако  кроме  этих  явных  примет  у  всякого  времени  есть  своё  лицо,  своё  выражение,  свой  взгляд.  На  фотографиях  гражданской  войны  лица  решительные,  потому  что  раскол  уже  произошёл,  люди  определились,  с  кем  быть.  На  фотографиях  начала  века  нет  той  решимости,  но  есть  спокойная  уверенность  в  незыблемости  бытия,  неторопливое  достоинство  рядом  с  наивной  стеснительностью  перед  объективом.  А  ещё  дальше,  в  девятнадцатый   -  умные  благородные  лица. Но  всех  их  объединяет  одно  -  одухотворённость.  Иду по  улице, смотрю на лица вокруг  себя,  ловлю  встречные  взгляды  (чаще  смотрят  в  свои  гаджеты):  какие  серые  и  невыразительные  лица!  Сколько  в  них  скуки,  обиды,  озлобления,  равнодушия  -  эти  лица  никогда  не  осенял  божественный  свет…  И  ещё  одно,  да  простят  мне  защитники  этических  норм,  это  -  породистые  лица. На  Руси  породу  выводили  (ещё  раз  прошу  прощения, но по-другому  не  скажешь,  именно  -  выводили)  столетиями.  Родные  жениха  узнают  о  родных  невесты  до  седьмого  колена:  не  было  ли  пьяниц,  не  сидел  ли  кто в  тюрьме,  не  было  ли  припадочных,  душевнобольных,  не  ленива  ли  порода,  не  грязнули  ли.  То  же  узнают  и  о родове  жениха.  Если  с  той  и  другой  стороны  всё  «чисто»,  играли  свадьбу.  Наши  предки,  ничего  не  знавшие  о  генах,  знали,  что  «порода  всё  равно  своё  возьмёт».  Здоровые  пары  производили  на  свет  здоровое  потомство. Худая  ветвь  была  обречена  на  вымирание,  беспородные  не  имели  будущего.  Однако  именно  они  по  какому-то  дьявольскому  закону  -  горлопаны,  безбожники,  лодыри,  пьяницы,  -  именно  они  надели  кожанки  и  наганы,  и  перед  тем,  как  рухнуть  в  бездну,  стать  прахом  истории,  захватили  с  собой  всю  остальную  Россию.

   …Какая  великая  Россия  канула!  Какой  материк  опустился  на  дно!

   …В  основе  любого  государства  должна  лежать  нравственная  идея.  Или  идея  религиозная.

   …Нравственность  общества  -  только  она  определяет  будущее  этого  общества.

   …Лечить  надо  нравственность,  тогда  экономика  сама  вылечится.

   …Как  татары  собирали  ясак,  так  и  цивилизация  как  дань  за  материальные  удобства, за свободу потребления  отняла  у  людей  свободу  духа,  волю,  личность  (теперь  все  имеют  свой  номер),  нравственный  стержень.

   …Сплошная  материализация  человеческих  мечтаний.

   …Великую войну вытянуло первое советское поколение (рожденные в двадцатых)  не только потому, что оно было воспитано Советской властью, но и потому, что его воспитали родители, рождённые до Советской власти. У того, досоветского поколения, было здоровое нравственное нутро, православная вера, национальное сознание и общинное самопознание.  У поколения двадцатых из этих четырёх столпов была выбита православная вера, но и на трёх поколение стояло достаточно крепко. Слишком близко, рядом было то поколение - вот они рядом, родители!  Даже генетическая память была не нужна, помнили и так. Поколение сороковых-пятидесятых было воспитано с очередным ущербом: уничтожение веры потянуло обвал нравственности. Общинное самосознание  долго и искусственно в извращённом виде поддерживали коллективистическая идеология и её воплощение в жизни – колхозы. В национальном сознании случился перевёртыш: «если раньше империя оставалась империей благодаря национальному сознанию, то теперь в остаточном и поверхностном виде, оно оставалось благодаря империи, её могуществу, в основном военному, и огромной территории. Когда рухнула империя, рухнул и человек – не осталось опорных точек.

   …Рождённые в семидесятые-восьмидесятые унаследовали черты нации лишь в реликтовом состоянии.

   …Весь двадцатый век – ускоренное развитие цивилизации, это страшная и постоянная работа по уничтожению духовного начала в человеке. Лишь рационализм стал единственным методом познания.

                                              КОРЗИНЫ

   Дома у Балябина возле письменного стола две огромные корзины, в которых возят фрукты. Корзины эти под черновики.

                            «ТАЙГА  -  МОЙ  ДОМ»

   В  прежнее  время  в  Союз  писателей  вступали  поздно, в 30 лет  -  это были редкие случаи. Обычно  после  сорока,  это  значит, автор  состоялся  и  как  человек  и  как  писатель. Всяк  имел  свою  тему,  свой  почерк,  свой  голос.

   Не  исключением  был  и  Николай  Дмитриевич  Кузаков  со  своими  темами,  своим  языком  -  таёжным,  ароматным,  смолистым.

   Молодые  авторы  знали  своё  место,  соблюдали  дистанцию  -  из  уважения  не  только  к  возрасту,  но  и  к  мастерству.  Из  старшего  поколения  молодёжь  чаще  и  ближе  была  знакома  с  Никоновым,  который  вёл  литературное  объединение  «Надежда».  С  остальными  мы  общались  на  литературных  встречах,  на  которые  нас  приглашали,  где  мы  читали  стихи,  учились  выступать,  разговаривать  с  залом.

    И  в  здании  писательской  организации  по  улице  Ленинградской  3.  Обычной  фразой  Кузакова  при  встрече  была:  «Как  дела,  старичок?» 

   Я  не  помню  разговоров  о литературе  с  Николаем  Дмитриевичем,  хотя  несколько  раз  был  дома  у  Кузаковых,  не  сам  же  я  приходил  к  нему,  значит,  он  приглашал.  Слишком  всё  это  было  нереально. Когда  тебе  двадцать  пять,  а  маститому  писателю  пятьдесят  и  разница  двадцать  пять,  то  эти  двадцать  пять  равны  огромному  пласту  времени.  Это  уже  тысячи  лет.  Это  всё  равно  как  находиться  рядом  с  фараоном  Эхнатоном,  на  кухне  гремит  посудой  супруга  царица  Нефертити, то есть жена Николая Дмитриевича – Евгения Герасимовна.  А с  другой  стороны  можно  потрогать  -  вот  он  живой  писатель!. Хотя  сейчас  понимаю,  Николаю  Дмитриевичу  тогда  было  всего  пятьдесят,  мне  сейчас  шестьдесят  пять,  а  в  пятьдесят  -  это  ещё  всё  впереди!  Жизнь  писателя,  будь  ему  тридцать  лет  или  восемьдесят,  состоит из  сомнений,  неуверенности.  Лишь  грубая  физическая  работа  даёт  человеку уверенность  в  себе.  Лесоруб,  срубивший  дерево,  шахтёр,  выдавший  на-гора  уголь,  всегда  прав,  и  эта  правда  не может  быть  переосмыслена. Творческая  работа  -  это  всегда  сомнения  и  вопросы себе:  тем  ли  делом  я  занимаюсь?

   В  69-ом  году  попалась  мне  книжка,  коллективный  сборник  рассказов  забайкальских  литераторов,  тогда  ещё  никаких  не  писателей.  Был  среди  авторов  и  Николай  Кузаков,  которому  на  то время  исполнилось  уже  сорок  один  год. Повесть  называлась  «Тайга  -  мой  дом»,  об  эвенкийской  женщине,  которая  всю  жизнь  провела  на  охоте  -  Авдо.  В  то  время  и  я  без  того  бредил  тайгой,  а  после  этой  книги,    после  восьмого  класса,   уехал  в  тайгу в  геологическую  партию.  Тайга  на  долгие  годы,  почти  на  всю  жизнь  стала  моим  домом. Конечно, не книга Николая Дмитриевича изменила мою жизнь, не она направила её по иному руслу. Русло уже было проточено, оставалось сдвинуть маленький камешек, нужен был небольшой толчок. Таким камешком мог быть разговор, песня, попавшиеся на глаза рюкзак или ружьё, но в моём случае – книжка.

   Как  много  значит в  ином  жизнеобразующем  возрасте  прочитать  нужные  книги,  встретить  умного  человека  -  вся  твоя  жизнь  может  измениться.  Что  и  случилось  со  мной.

   За  эту   книгу  в  мягком  переплёте  особое  спасибо!

                                         ГОЛОВАТЫЙ

      С Головатым Геннадием Алексеевичем  познакомила меня  талантливая поэтесса, тогда ещё девчонка, Елена Стефанович.  Впрочем, стихи, написанные Леной в те годы, так и остались самыми лучшими её стихами.  Скорее всего, знакомство это случилось в  семьдесят восьмом, в год создания нашего счастливо-сумасшедшего литературного объединения «Надежда». До «Надежды» жизнь моя была похожа на одинокую тропинку – тропинку из неопределённого прошлого в неизвестное будущее. Или на суровую нитку, надёжную  дратву, которой чинят грубый материал – брезент, палатки, сапоги, рюкзаки. Скучно жить, когда всё надёжно стянуто дратвой. С «Надеждой» тропинок стало много, нитки стали не так надёжны, зато все яркие и цветные – жизнь стала непредсказуемой.

   Лена Стефанович. Когда на наших литературных встречах она, невысоконькая, плотная, вскакивала и бескомпромиссно  отделяя козлищ от козлов, размахивая рукой, то в этой руке отчётливо блистал клинок времён Гражданской. Её голова, увенчанная невидимой будёновкой, делила мир на чёрно-белые половины, а точнее, на красных и белых, и горе было тому, кто оказывался на белой половине. Вся её жизнь прошла в этой борьбе, в этой беспощадной рубке. Мы с ней ровесники, мы уже пришли к тому времени, когда если уж что-то и не надо выпускать из рук, то  Библию, но Елена Викторовна на всякий случай клинок всегда держала в пределах быстрой досягаемости.

   Сосновый Бор, тогда ещё самый молодой микрорайон Читы, врыт в крутой склон сопки и держится на искусственных террасах.  Улица Гагарина, номер дома не помню, пятый этаж, площадка, дверь направо, звонок. Открывает молодой человек, кто-то из родственников Геннадия Алексеевича, мы с Леной снимаем обувь, но прежде, чем войти в комнату, кто-то из встречающих  подаёт нам толстую книгу, похожую на телефонный справочник, только с чистыми страницами из серой  газетной бумаги, и говорит, что по правилам этого дома надо каждому написать в этот талмуд по одному анекдоту.

   Как только мы вошли в комнату, послышалось гортанное «здравствуйте!». Звуки «а» и «р» Головатый долго и протяжно катал во рту, затем с трудом, медленно повернулся к нам всем телом. Перед нами на высоком самодельном стуле-кресле, каких  не было в продаже, сидел очень маленький человек с узким сухим лицом и большими внимательными глазами. Его тело было скручено болезнью в неестественное положение, руки  могли держать лишь ручку и телефонную трубку.  Его легко можно было поднять одной рукой. Однажды я видел птенца ласточки, выпавшего из гнезда. Птенец ещё не оперился, тело голубое, с пупырышками, вывернутая вбок головка – мне сразу вспомнилась эта картина.                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                      В тот день он преподал мне первый урок. Головатый показал на лежащую на диване книгу и попросил описать её. Затем попросил перевоплотиться в картину и с точки зрения картины описать эту книгу. Затем – с точки зрения воробья, который сидит на ветке за окном и видит эту книгу через двойное стекло.  Потом – как солнечный луч видит книгу и так далее. Второй урок:  пиши, сочиняй стихи каждую минуту, день и ночь, описывай всё, что видишь. Не о чём писать – переложи в стихи анекдоты, зарифмуй всех пассажиров троллейбуса, в котором ты едешь. Если хочешь, чтобы из тебя вышел поэт, хотя бы мало-мальский – пиши и пиши, день и ночь, день и ночь, и так много лет. И только потом ты начнёшь понимать поэзию. Только не надо написанное нести в редакции, всё написанное надо сжигать,  всё это надо лишь для постоянной тренировки мозга, для работы пальцев и возникновения мышечной памяти, когда уже не надо подбирать к каждому слову рифму, всё это происходит автоматически.

   У меня не было возможности писать день и ночь. Работа в ЗАБНИИ, потом работа в редакции, бесконечные командировки по чабанским стоянкам, фермам, заводам области, жена, маленькая дочь Наталка, деревянный дом, в котором мы жили со всеми  удобствами  на улице, работа на огороде, обязанности по хозяйству, у живущих в деревянном доме не бывает свободного времени,  нужны дрова, вода, которую каждый день надо носить в вёдрах на коромысле. Но я приспособился к этим условиям: так на морозе выживает гладкошерстная собака – у неё вырастает шерсть. Сначала стал носить по три ведра – коромысло на левое плечо, в правой руке ещё одно – все вёдра по пятнадцать литров. Затем стал  уже носить  по четыре ведра – этим экономил лишнюю ходку. Затем стал урывать у сна минуты, часы. Научился спать по три-четыре часа – и мне их хватало! До двух-трёх-четырёх утра марал бумагу.  

   …С того дня стал часто бывать у Головатого. Несколько раз оставался дежурить в ночь – рядом с ним постоянно должен был находиться человек, сам он был абсолютно беспомощен.

   Его стихи  технически были сделаны совершенно. В них была мысль, философия, дидактика, но вызывало некоторое смущение одно  в них не было самого вещества поэзии. Да ему  и неоткуда было взяться – жизнь он знал из книг, пересказов друзей, жизнь он видел через двойное стекло окна на пятом этаже - двойное стекло не пропускает жизнь. Его стихи были стерильны,  им не хватало цвета, запаха, небрежности. Так дистиллированной воде не хватает мальков, песчинок, водорослей, лягушек,

тины. Его стихам не хватало жизни.  

   Поражали его энциклопедические знания, хотя у Геннадия Алексеевича не было высшего образования, даже среднего - было домашнее и самообразование. Понятно, у него в отличие от всех нас было много свободного времени – он не был обременён работой и домашним хозяйством.

   Вот его стихотворение «Сила», которое в своё время знала вся  читающая страна.

 Слепые не могут смотреть гневно.

 Немые не могут кричать яростно.

 Безрукие не могут держать оружие.

 Безногие не могут шагать вперёд.

 Но - немые могут смотреть гневно.

 Но - слепые могут кричать яростно.

 Но - безногие могут держать оружие.

 Но - безрукие могут шагать вперёд.

   Взята голая мысль, очень хорошая, парадоксальная и затем эта мысль была отлита  в стихотворную форму.  Это высоко гражданское стихотворение.  Так впервые я встретился со стихами, наверное, совершенными, в которых не было поэзии. Строчки Геннадия Алексеевича можно было начертать на знамёнах, и тысячи людей встанут под эти знамёна. Его стихотворением «Сила» можно было поднять  полки…. Но… но его стихи невозможно было читать в тишине под настольной лампой. Читать в одиночестве, которое так любимо поэзией.

   Головатый  научил  понимать и находить хорошие поэтические строки у других поэтов. И лишь в последнюю очередь я научился их находить  у себя. На это ушли годы, а по сути  – вся жизнь.

                                         НЕЛЕГАЛЬЩИНА

   Особая страница жизни Геннадия Алексеевича – нелегальная литература.

   Уже с год я приезжаю в Сосновый Бор. Не помню, чтобы Головатый правил мои стихи, но хорошо помню наши разговоры о поэзии, литературе. Во мне происходила тайная невидимая работа. Геннадий Алексеевич внушил мне мысль, которая, казалось бы, лежала на поверхности. А в пример привёл себя. А мысль такая. Кого-то природа наградила такими внешними данными, что им для достижения цели даже не стоит прилагать усилий. Кому-то дан талант музыканта, кому-то – художника, кто-то одной рукой жмёт пудовые гири, кто-то бегает быстрее всех, кто-то прыгает выше всех. Геннадий Алексеевич кивком показал на себя: мол, я не жму гирю, не прыгаю, не бегаю, да и с внешними данными как-то не очень. Но если не взять внешним, остаётся одно – брать внутренним. Вот я и стал брать, он снова кивком показал на себя: каждую минуту я помню себя с книгой. Книга – и только книга!

   За этот урок я мысленно всю жизнь благодарю Геннадия Алексеевича. Ведь я тоже не жму гирю, не прыгаю, да и с внешностью как-то не очень… С того времени, я называю его «головатовским периодом», я тоже каждую свободную минуту помню себя с книгой в руках. Сначала читал всё без разбора. А когда наелся, стал выбирать, смаковать. А когда стал сам пытаться писать, то писал не просто, а под Джека Лондона, Достоевского, Олега Куваева, Хэмингуэя, Нушича… После Гаршина стало понятно, откуда растут ноги у Кафки и современной латиноамериканской литературы, что Хулио Картасар и Гарсиа Маркес – всего лишь талантливые подражатели Всеволода Михайловича.

   А ещё Геннадий Алексеевич сказал, что кто-то один должен сказать за свой класс, двор, город, поколение.  И не надо рассматривать это как  дар,  или наказание, или счастье. Это – данность. Без всякой эмоциональной окраски. Так выпал жребий.

   Однажды он показал мне небольшую брошюру, изданную в Риге, было в ней что-то о массонах, и попросил прочитать. А ещё – никому не говорить об этом.  Прочитал. Особо брошюра меня не впечатлила: где-то что-то я уже слышал об этом. Подобную литературу Геннадий Алексеевич стал давать мне часто. Иногда это были книжки, выпущенные типографским способом, чаще всего это тексты, отпечатанные на машинке, буквы едва различимы – какой-нибудь шестой экземпляр на папиросной бумаге. Запомнилась толстая папка под названием «Инерция страха» и автор – Турчинов, каким-то чудом эта папка сохранилась. Все факты были известны, но в этой рукописи они были собраны воедино и выстроены в логический ряд – это было интересно. А вскоре я узнал, что за чтение этой рукописи геолог Вадим Данилов из нашего Геологического двора был осуждён, получил срок и ссылку, общим числом восемь лет.

   Случилось это в конце зимы 1977 года или в начале 1978-го. Кого-то из людей, перевозивших в чемоданах нелегальную литературу взяли на перроне железнодорожного вокзала Иркутска. Сцену ареста видел человек, для которого эти чемоданы предназначались и который должен был переправить их в Читу. А из Читы вернуть чемоданы с уже прочитанной литературой.

   Среди ночи раздался звонок от Головатого – он просил срочно приехать. Не помню, как я добирался до Соснового Бора. В коридоре квартиры Геннадия Алексеевича стояли два чемодана, в комнате толпились какие-то люди, кажется, был там и брат писателя. Головатый попросил меня вывезти чемоданы и надёжно спрятать хотя бы на полгода. Здесь надо сделать отступление.

   Летом 1977 года в кинотеатре «Родина» меняли входные двери – массивные, из благородных пород дерева. Старина выходила из моды, её повсюду заменяла древесно-стружечная продукция. Я подошёл к строителям, спросил, что будет со старыми – кивнул на двери, которые были свалены в кучу.

   - А ничего не будет, на свалку.

   - А можно забрать?

   - Да хоть сейчас!

   В тот же день я попросил у мастера Захара Салазкина грузовую машину и вывез двери на Кочеткова, 5. Из этих дверей во дворе собрал беседку для чаепитий, которые плавно перешли в винопития. Под беседкой вырыл подпол для браги и разных настоек, который закрывался крышкой.

   …Ещё не рассвело, а беседка уже была разобрана, чемоданы спущены в подпол, а я отправился в гортоп, где работал одноклассник Боря Гарголло. Боря ушёл после восьмого класса, но связь с ним я не терял: Гарголло жил в Кильдиме в том же деревянном двухэтажном бараке, что и Серёга Пехтерев, у которого мы с Егором бывали часто, а заодно забегал и к Борису.

   …К вечеру на месте беседки высилась треугольная куча угля, которая надёжно закрыла не только крышку подпола, но и моё нелегальное прошлое – больше с подобной литературой  я не связывался, даже не столько из-за страха: она стала мне неинтересна. Ни к Геннадию Алексеевичу, ни ко мне никто не приходил – как-то обошлось. А в апреле 1978 я уже работал в редакции областной партийной газеты «Забайкальский Рабочий» и читал ежемесячно поступающие сводки о запрещённой литературе и фамилии людей, уехавших на запад и которые были исключены к упоминанию в прессе. Среди названий книг и статей были и те, что в чемоданах под грудой угля.

   Через год чемоданы благополучно были возвращены Геннадию Алексеевичу.

                                   МНОГОЭТАЖНЫЙ   ГРАУБИН

   Вся наша жизнь состоит из встреч и знакомств. А ещё из расставаний. Какие-то встречи быстро забываются. А какие-то помнятся долго, всю жизнь и даже не просто помнятся, но ещё и каким-то образом влияют на твою жизнь.

   С Георгием Рудольфовичем познакомились мы в конце семидесятых, когда образовалось литературное объединение «Надежда». Что значит – познакомились? Просто я в числе других молодых появлялся в отделении Союза писателей, уважительно здоровался с уже признанным мэтром, вот и всё. О каком знакомстве можно говорить, если у Граубина выходят по всей стране книги стотысячными тиражами и его переводят на языки мира, а у меня одно беспомощное стихотворение, наполовину написанное Гланцем и  Вишняковым и опубликованное в молодёжной газете? В это время Георгий Рудольфович готовил второе издание своей книги «Четырёхэтажная тайга». В первом издании обнаружилось много неточностей, опечаток, неясностей. С целью исправить всё это Граубин отправил свою книжку  разным институтам, организациям, специалистам с кандидатскими и докторскими званиями. И вдруг мне, молодому, который никто и зовут никак, сам автор предлагает прочитать первое издание и пометить те места, где споткнётся глаз. Это меня сильно удивило, хотя после всё объяснилось: Георгий Рудольфович, конечно же, знал, что к тому времени у меня, несмотря на возраст, за спиной уже были семь экспедиций, семь полевых геологических сезонов и два промысловых охотничьих сезона: на пушнину и по отлову диких животных для расселения их по другим регионам… К заданию я отнёсся слишком серьёзно, вернул автору книгу, пухлую от закладок. Этот экземпляр хранится у меня до сих пор. Может быть, Георгий Рудольфович, что-то и учёл в новом издании.

   Это качество, редкое среди людей пишущих и так поразившее меня, с тех пор я взял на вооружение: стихи, рассказы, рукописи новых книг обязательно отдаю на прочтение друзей, знакомых и – особенно – литературных недругов, которым за счастье найти оплошность, неточность.

   Второе качество Георгия Рудольфовича открылось мне позже, уже в восьмидесятые годы – азарт, увлечённость. Его могла захватить какая-нибудь новая идея, он с горящими глазами рассказывал о ней знакомым и невольно вовлекал их в свой круг. Так случилось с идеей о живой и мёртвой воде, помутившей сознание целого поколения. Граубину отвели комнату в одном из зданий медицинского института, дали обычную ванну, которая есть в каждой благоустроенной квартире. Он наполнил ванну водой, подсоединил самодельные катод и анод, собирал под ними живую и мёртвую воду, раздавал знакомым и по разным предприятиям. А ещё предложил Ново-Кукинской птицефабрике провести эксперимент. Против энергии Георгия Рудольфовича, а также его общепризнанного авторитета, устоять было невозможно. Сотню птиц разбили на три группы: одну поили обычной водой, вторую – живой, третью – мёртвой. Граубин утверждал, что птицы, вспоенные живой водой, увеличили яйценоскость на треть…. Как раз в то время редакция газеты «Забайкальский Рабочий» дала мне несколько заданий, от их выполнения зависело, возьмут меня в штат газеты или нет. Одно из них – написать о Ново-Кукинской птицефабрике. Увеличение яйценоскости было, но незначительное, которое можно отнести к ститистической погрешности. Может, неправильно проводили эксперимент. Но увлечённый идеей Граубина я написал материал в жанре, которого не существует в журналистике. Примерно так: проживают здесь удивительные птицы, жар-птицы, курочки-рябы и несут они золотые яички и прочий бред. В штат меня взяли, но, думаю, не по причине качества материала, а потому что насмешил журналистов редакции…

   Банку с живой водой отвёз в деревню к родителям и тайком от них выпоил цыплятам. Цыплята сдохли на второй день, к огорчению, растерянности и непониманию отца и мамы. Рассказал Георгию Рудольфовичу, сошлись на том, что я перепутал живую воду с мёртвой.

   Увлекать за собой Граубин умел!

   А книги «Четырёхэтажная тайга» подарил внукам из Питера и Казани, они прочитали а дали прочитать своим одноклассникам. Вот так!

   Как я уже говорил в самом начале, вся наша жизнь состоит из встреч и расставаний. Расставания с Георгием Рудольфовичем Граубиным не случилось: его книги стоят в книжном шкафу, их читали мои дети, теперь читают  внуки.

                                         СОДЕРЖАНИЕ

ЧАСТЬ   ТРЕТЬЯ.

А  ЧТО  У  ВАС,  РЕБЯТА,  В  РЮКЗАКАХ?...................................Стр.  2

ЧАСТЬ   ЧЕТВЁРТАЯ.

ПОД  НАСТОЛЬНОЮ  ЛАМПОЙ  ОСОБЕННЫЙ  МИР……………. Стр. 225