Б Л И К И

                                                          МИНИАТЮРЫ 

                                                           ОТ   АВТОРА

      То,  что   вы   прочитаете  сейчас,  не  является  рассказами.  Это  и  не  зарисовки.  И  не  притчи,  потому  что  все  истории   случились    со  мной,  моими  друзьями,  знакомыми.  Чаще  всего  люди  названы  инициалами  или  не  названы  вовсе,  но  они  легко  угадываются,  потому что  в  Забайкалье,  на  огромной  территории,  проживает  не  так  уж  много  людей   -   все  мы,  через   второго- третьего  человека,  знаем  друг  друга.  

      К  какому  жанру  отнести   эти  строчки,  я  не  знаю.  Буду  называть  их  миниатюрами,  а  общее  название  я  дал  «БЛИКИ».  Как  блики  на  воде,  которые  есть, а через  секунду  их  уже  нет.  При  разном  освещении  они  разные.    Как  и  наше  настроение. 

     Желаю,  чтобы  во  время  чтения  вас не  прерывали.

                                      ТЕАТРАЛЬНАЯ  ИСТОРИЯ

        Году в 1978-80 служили в нашем драматическом театре молодая семейная пара из Ташкента Сусанна Сидорова и Геннадий Киселёв. Он писал неплохие стихи, играл на гитаре, хорошо пел. Я  то  время  работал  корреспондентом  редакции газеты «Забайкальский Рабочий.   С Геннадием мы крепко подружились. Относительная свобода давала возможность днями и вечерами пропадать в театре, и через какое-то время среди артистов я стал своим человеком.

    Само собою, вскоре я узнал многие тайны читинского двора. У  кого в гримёрке за  трельяжем стоит коньячок, у кого – водочка, а у кого – портвешок – эти секреты проходили по статье самых невинных. Были  мне  известны  разные  скандальные,  адюльтерные,  неприличные  истории,  которые  случались  в  труппе.  И тогда мне стали понятны строки: «Когда б вы знали, из какого сора\ Растут стихи, не ведая стыда…» Спектакли нашей труппы я уже не мог смотреть: ненужные, бытовые  мелочи   приземлённой стороны жизни  неодолимой стеной стояли на пути к  светлому образу княгини Волконской.

     Из этой истории я  понял одно:  не всякое знание делает тебя умнее и мудрее. Не всякий опыт можно положить в свою копилку. Не всё надо знать. И если у тебя на стене висит ковёр, любуйся  красивым орнаментом, а не выискивай узелки на тыльной стороне ковра.

      Есть  знания,  которые  обедняют  человека.

                                                  МУРАВЕЙНИК

      Восьмое  октября. По  утрам  бодрый  морозец.

       Солнце  прогрело  небольшой  муравейник.  С  десяток  рыжих  муравьёв   в  каком-то  оцепенении   ползали  по  нему,   натыкались  друг   на  друга,  медленно  разворачивались  и  снова  ползли  -  без  смысла  и  цели.  Самые  трудолюбивые,  повинуясь  инстинкту,  брали  какую-нибудь  веточку,  тащили,  потом  замирали,  подолгу  смотрели  перед  собой, что-то  соображали,  потом  бросали,  брали  другую,  тащили  её  на  прежнее  место,  опять  замирали  и  озадаченно  таращились  друг  на  друга.

      Наверное,  издалека  я  напоминал    демиурга,  с  поднебесья   взирающего  на  своё  творение.  Взирающего  с  сожалением,  потому  что  всегда  грустно  видеть,  как  организованная  жизнь  заканчивается,  цепенеет,  коченеет,  наступает   конец…

      Мне  и  моему  поколению  выпала  горькая  участь  жить  во  время  заката  и  распада империи.  Большой  организм  всегда  умирает  долго  и  трудно,  агония  растянута  по  времени,  отмирание  идёт  медленно,  по  частям.   Любое  действие    правителей  и  народа   уже  не  имеют  ни  смысла,  ни   продолжения.  Потому  что  не  осталось  жизненной  энергии.  Потому  что  у  народа  и  каждого  человека  ушло  то  главное,  во  имя  чего  организуется  жизнь  - общая   цель.   

                                                                     ЗАВИТКИ

      Много  лет  назад  поехали  мы  с  композитором  Петром  Зубаревым  в  Акшу  в  гости  к  поэту  Борису  Макарову.   Приехать  в  Акшу  и  не  быть  на  Ононе  -  так  не  бывает.  Да  нас  и  не  надо  было   уговаривать.

 Выбрали  место  для  ночлега. Натаскали  плавника.   Развели  костер.   Поставили  самоловы.

        Костёр  горит.  Чай  выпиваем,  закусываем.  Разговоры  разговариваем.  Всё  больше  о  своём   -   о  творчестве.

      Запомнился  рассказ   Петра  Зубарева.

 -  Как  я  музыку  сочиняю?  Главное,  поймать  основную  мелодию,  главное  направление.  Это  самое  трудное.  А  как  поймал,  развил,  тут  можно  и  украсить  её,  завитки  там-сям  бросить, -  Пётр  бросил  пальцы  по  воображаемым   кнопочкам  аккордеона,  -  переборы  пустить  разные,  но  тоже  в  меру,   чтоб  не  было  много,  чтоб  не  потерялась  главная  мелодия…

   Через  год  Петра  Зубарева  не  стало.  Срок  земной  жизни  он   назначил   себе  сам.

   Однако  «завитки»  Зубарева   вспоминаются  часто,   вспоминаются  по  разному  поводу.

     Редкий  человек   может  придумать  основную  мелодию  своей  жизни.  Чаще   люди  живут,  как  случится,  как  придется,  куда  вынесет.  И  вся  жизнь  -  цепь  случайностей:  случайные  люди,  случайная  работа,   случайные  события.  А  если уж  повезло,  если  человек  поймал,  нащупал  в  себе  свою  мелодию,  то  может,  никакие  завитки  и  не  нужны.

    Но  чаще  получается,  что  одни  завитки  и  остаются…

                                                                 ВЫСОТА

     На  днях  встретил  старинного  приятеля  -  когда-то  давно  мы  даже  дружили,  потом  он  уехал,  долго  жил  в  европах ,  и  вот  вернулся.  Разговорились.  И  уже  через  минуту  я  понимаю,  что  говорить  нам  не  о  чем.   Как  на  разных  языках.  Куда  бы  ни  поворачивался  разговор,  приятель  обязательно  выводил  его  на  бытовой  уровень,  на  какой-то  ремонт   на  кухне,  на  склочных  соседей,  на  какую-то  мелочёвку.

     А  ведь  какие  надежды  подавал!  Девчонки   были  в  него  влюблены  -  даже  не  за  внешность  -  за  ум!  Казалось,  ему   были   доступны  самые  великие  вершины  духа…

     Пытался  как-то  необидно  сказать  ему,  мол,   Витёк,  посмотри  на  себя,  ты  же  был  другим!..  Он  смотрел  на  меня  непонимающе  и  всё  нёс   ахинею  про  кафельную  плитку.

     Наверное,  есть   черта,  переступив  которую,  человек  перестаёт  понимать,  что  он теряет  высоту.  И  перестаёт  слышать  других.

    Это  видно  лишь  со  стороны.

                                                                        ЧАСЫ

      В  годы  молодости  это  было.  Теперь  не  вспомнить  подробности,  но  дома  случилась  напряжённая   обстановка.  Разумеется,  причиной   этого  напряжения  был  я. Чтобы  разобраться  в  себе,  надо  было  какое-то   время  побыть  одному.

      На  эти  несколько  дней  ночлег  предложил  мне  писатель  Григорий  Григорьевич  Кобяков.  Уж   не  знаю,  насколько  с  охотой  он  это  сделал. Скорее  всего,  по  причине  своей  деликатности  не  мог  отказать,  когда  после  семинара  «Надежда»  я  подошёл  к  нему,  и,  ничего  не  объясняя,  попросился  на  ночлег.

         Также   деликатно  ни  о  чём  не   спрашивала  его  жена  Ильда  Рудольфовна.   Вспоминаю  их  с  благодарностью.

         Жили  они  в  угловом  подъезде  дома  на  углу  улиц  Бутина  и  Амурской,  тогда  Калинина,  на  втором  или  третьем  этаже.  Дом  старой  постройки.   Широкое   окно  моей  комнаты  выходило  прямо  на  привокзальную  башню  с  часами.  Для  ночлега  мне  отвели  диван  в  большой  комнате.

        Две  или  три  ночи  провёл  я  на  этом  диване.

       Уснуть  было  невозможно.   Всю  ночь  прямо  в  лицо  светили  ярко-жёлтые   большие  цифры.  Беззвучно  щёлкали  минуты,  собирались  в  часы,  а  часы  эти  непонятным  способом   уходили  в  небо  прямо    над   прямоугольной  башней.  И  с  ними   уходила  моя  жизнь,  и  её  становилось   всё  меньше  и  меньше.

      До  рассвета   я  смотрел   на   вокзальные  часы.  Думал.  В  себе  разбирался.  В  жизни  разбирался.  Может  быть,  даже  разобрался.

     Потому  что,  не  случись  этих  часов  в  моей  жизни,  она,  скорее  всего,    сложилась  бы  иначе.

     Такие часы должны быть у каждого.           

                                                             ТРУБА

      В колонии поселения,  раньше это называлось «химией»,  отбывал   наказание   Саня.  Все  звали его  Чирик,  от  слова  «червонец»,  который  он  отбывал  в  колонии  за  автомобильную  аварию:  в  пьяном  виде  не  удержал  на  мосту  рейсовый  автобус  с  людьми,  были  жертвы.

      Работал  он  в  автопарке  слесарем.  Однако  я ни  разу  не  видел  его  за  какой-нибудь  работой.  Но  зато   всегда  по  территории  автопарка  он  ходил  с  загнутой  на  одном  конце  трубой.  Как  с  утра  брал  её,  так  и  не  расставался  до  конца  рабочего  дня.  От  постоянного  ношения  труба  отшлифовалась  в  руках   и  задорно  блестела.

      Как-то  я  ставил  радиатор  на  свой  «ЗиЛ».  Подошёл  Чирик.   Мы  разговорились,  и  я  спросил  у  него  про  трубу.  Он  ласково  погладил  её  замазученной   верхонкой,  не  ответил,  кивнул  в  сторону  боксов:

      -  Смотри!

      От  гаражей  шел  к  проходной  шофёр  самосвала.  Его  увидел  офицер  какой-то  сопутствующей  службы,  которых  на  территории    автопарка   было  с  десяток,  и  поманил  пальцем.  Шофёр  подошёл,  по  уставу  представился,  назвал  номер  статьи,  свой  срок.  Офицер  нетерпеливо  поморщился  и  махнул  рукой  в  дальний  конец  двора,   где  несколько  человек    грузили  мусор  в  тракторную  телегу.   Напрасно  несчастный  пытался  объяснить,  что  он  только  что  отработал  смену,  идёт  в  барак  отдыхать.   Офицер  что-то  зло  крикнул,  и  шофёр  поплёлся  к  телеге,  возле  которой  стояли   ещё  три  свободные  лопаты.

      - А  теперь  снова  смотри!

      Чирик  небрежно  закинул  трубу  на  плечо  и  с  озабоченным  видом  направился  прямо  на  офицера.  Подошёл  к  нему,  что-то  спросил,  почесал  затылок,  вопросительно  поднял  плечи  и  вошёл  в  двери  первого  бокса. Очень  скоро  вышел  из  него,  что-то  крикнул  в  чёрный  проём  дверей,  прошёл  мимо  офицера  и  подошёл  ко  мне.

      - Понял?

     Оказалось,  Чирик  уже  три  года  таскает  по  автопарку  эту  трубу.  Никто  не   остановит,  человек  при   деле,  человек  занят,  никому  и  в  голову  не  придёт  загрузить  его  какой-то  другой   работой.  Если  человек  несёт  трубу,  значит,  выполняет  приказ  какого-то  другого  начальника.  Начальников  много,  поди  разберись.

       Поначалу  Чирик  таскал  гаечные  ключи.  Но  ключи  -  штука  мелкая,  издалека  в  руке  их   не  всякий  увидит.

      С  неделю  таскал  радиатор.  Но  радиатор  деталь  хоть  и  заметная  издалека,  но  уж  больно  неудобная  и  тяжёлая.  Да  и  погореть  можно    на  радиаторе,  который  имел   отношение   лишь  к  медницкому  цеху.  Слишком  узкая  специализация.  Совсем  иное  дело  труба!   Труба  с  равным  успехом  могла  принадлежать  к  сварочному  цеху,     кузнечному,    слесарному,       кузовному -  кто  же  будет  разбираться.

       Чирик  закурил,  сплюнул  и  снова  ласково  погладил  свою  трубу.

      Я  знаю  людей  с  известными  в  городе  именами,  которые  всю  жизнь  таскают  за  собой  трубу.

                                                        ГРУСТНОЕ

      Это стихотворение Владимира Соколова  несёт  печаль  каждым  своим  словом.  Я  люблю  его,  хотя  после  прочтения  весь  день  ходишь  сам  не  свой.

                           ХХХ

Пластинка  должна  быть  хрипящей,

 Заигранной…  должен  быть  сад,

 В  акациях  так  шелестящий,

 Как   лет  восемнадцать  назад.

Должны  быть  большие  сирени  -

 Султаны,  туманы,  дымки,

 Со  станции  из-за  деревьев

 Должны  раздаваться  гудки.

 И  чья-то  настольная  книга

 Должна  трепетать  на  земле,

 Как  будто  в  предчувствии  мига,

 Что всё  это  канет  во  мгле.

              Канет…  Конечно,  канет.    Наша  планета,  словно  капсула,  окружённая  тонким  голубым  волоском  атмосферы,   с  сумасшедшей  скоростью  несётся  в  космической  бездне. За  тонкой  обшивкой  -  вечная  тьма  и  минус  двести  семьдесят   три   градуса  по  Цельсию.  В  этой  капсуле  и  ты,  читатель,  и  я,  и  ещё  почти  семь  миллиардов  живых  душ.  И  среди  них  обязательно  найдётся  безумец,  который    распахнёт   люк  или  нажмёт  на  красную  кнопку.

                                                               ПАМЯТЬ

        Перед  отъездом  в  город  жена  по  обыкновению  помыла  полы  в  избе.   Выстиранный  половик  сох  на  заборе. Жена  возьми  да  и  постели у  порога  первое,  что  попало  под  руку   -  мой  старый,   уже  негодный,   светло-коричневый  свитер  с  длинным  горлом.  От  времени  и  частых  стирок  свитер  порядком  сел,  но  сел  как-то  странно  -  вытянулся  в  длину  и  сузился  в  ширину.  Когда  жена  постелила  его  у  порога,  я  даже  внутренне  ахнул:   c   раскинутыми в стороны рукавами он походил на христианский крест. Светлый крест на тёмном полу. Всякий входящий должен был, переступив порог,  наступить ногами на крест. Появилась какая-то душевная  неуютность.  Я ещё толком не успел в себе разобраться, как дверь распахнулась,  и  в проёме  возник  Александр  Долбиев – друг,  с  которым  знаком  много  лет.

   Надо  сказать, что  Александр  Васильевич  половину  своей  жизни  провёл  в  небе.    Штурман.   Убеждённый   атеист  и  реалист.  Не  видел  не  только  Бога,  ангелов,  но  даже  НЛО  ни  разу  не встретил.    Верит  лишь  в  двигатель  внутреннего  сгорания.

    Мне  из  комнаты  хорошо  видно  его  замешательство.  Он  занёс  ногу  через  порог  и  словно  упёрся  в  невидимую  преграду.  Потом  быстро  и  неловко   перекрестился  и  опустил  сапог  рядом  с  крестом.

   И ведь  перекрестился  правильно!

   Сработала  генетическая  память.

    Вера  предков,  которая  тысячу  лет  служила  народу  путеводной  нитью,  на  генетическом  уровне,  не  позволила  ему  совершить  святотатство.

  Какой  внешний  толчок  нужен,  чтобы  эта  память  проснулась  у целого  народа?

                                                                   ТОСКА

      Двадцатые  числа  июля.  Поехал  на  дальние  зимовья,  где  по  ключам,  в  сизо-голубой  от  холода  воде,  спеет  моховка.  И  в  это  же  время  подошла   княженика  -  редкая  для  Забайкалья  ягода.  Вот  за  ней-то  и  увязалась  со  мной  сестра  Наталья. Пришлось   и   для  неё  седлать  лошадь.

        Княженику  брать  я  не  собирался,  считал  это  баловством,  но  когда  увидел  поляны,  усыпанные крупной  оранжево-красной  ягодой,  не  удержался.

       Несколько  часов  пролетели  незаметно. Затекла  спина.  Решил  встать  с  колен  и  распрямиться,  как  увидел  какое-то  слабое  шевеление  в  траве.  Раздвинул  ладонью  стебли  и  отдёрнул  руку. Большой  чёрный  жук  обнял  лапками  веточки  княженики  и  покачивался,  а  ему  на  спину  взбирался  и  соскальзывал  по  хитиновой  спинке  второй  такой  же  чёрный  жук,  только  немного  поменьше.  Наконец,  упорный  жучок  как-то  исхитрился,  зацепился  за  спинку  жучихи  и  сосредоточенно  замер. 

       Я  наклонился   ниже.  Существо  другого  мира  неподвижно  смотрело  на  меня.  В  больших  тусклых  глазах  матово  отражалась  небесная  синева. Медленно  и  равнодушно  жучиха  перебирала  в  челюстях  травинку. Сверху  трудился  настойчивый  жучок… И  вот  тут  на  меня  накатила   тоска!  Ни  до,  ни  после  такой  глухой,  безысходной  тоски  я  не  знал. Тоска  была  материальна.  Она   затопила  меня,  сестру,  азартно  берущую  ягоду,  поляну,   весь  мир  -   до  горизонта.  Я  поднял  лицо  к  небу.   Тоска  исходила  из  обречённости  всего:    и  этого  неба  с  одиноким  облачком,    и  этой  уютной  голубой  планеты,   несущейся  в  чёрную  космическую  бездну.  Даже  эти  жуки  были  обречены.  Тоска!  Смертная  тоска!

      Как  наваждение    попытался  я  сбросить  с  себя  это  настроение.  Резко  поднялся,  распрямился. Усмехнулся.  И  тут  же  поймал  себя  на  мысли,  что  вот  эти  несколько  секунд  открыли  мне  самую  главную    правду  о  жизни  - жизнь   лишена  смысла.  Если  жизнь  конЕчна,  значит,   она  лишена  смысла.  Если   она  конечна…

     Ответа не знаю.

     И боюсь его получить.

                                          ОБЪЯСНЕНИЕ В ЛЮБВИ

      Первые числа января. Стоят лютые морозы. Утро. Автобус "Чита-Беклемишево" подошёл к привокзальной площади. Часы на башне показывают 9.30. Температура -47С. Мне надо в библиотеку Пушкина, там  я веду поэтический семинар. В запасе ещё часа три, успею сделать кое-какие поднакопившиеся дела - в городе бываю редко.

     Прохожу мимо стройки. Очередная высотка. Территория огорожена плитами, но одна упала. Остановился. По рельсам бесшумно плывёт кран, стрела которого уходит в морозную вышину. Сверху спускается огромный крюк с расчалками. Внизу, на стопке плит, стоит парень в спецовке и показывает рукой: майна! майна!.. Четыре строповочных троса уже касаются плит, но парень показывает рукой - ещё ниже, ниже! Он смотрит наверх. Улыбается. Изо рта клубами идёт пар…

      Лица далёкой, как птица, крановщицы не видно. Но видно, как она коротко и вопросительно разводит ладони, а потом  послушно опускает крюк на уровень его груди. Вокруг стального крюка дрожит и плавится от мороза воздух. Парень снимает брезентовые рукавицы и, не отрывая лица от неба, нежно гладит голой ладонью этот страшный, промороженный до самой сердцевины, крюк...

      На семинар я пришёл вовремя. Говорили о поэзии.

      Ещё не все потеряно у страны, в которой люди собираются поговорить о стихах. И в которой при сорокоградусных морозах металл остаётся тёплым.

                                                          АВТОГРАФ

        Конец  восьмидесятых.  Расцвет  кооперативов.  Разрешили  предпринимательство,  но  из  Уголовного  Кодекса  не  убрали  статьи  о  спекуляции,  финансовых  операциях  и  пр.  При  желании  кооперативы  можно  сажать  пачками.  По  закону.

    Приезжаю  в  районный  центр  А.  к  другу  поэту  Б. М.  За  вечерней  рюмкой  чая  рассказываю  ему  о  своих  проблемах.  Назавтра  в  редакции  он  говорит  сослуживцу   К.,  который  считается  первым  либералом  и  главным  демократом  в  районе:

      -  Вьюнов  приехал.

      - Да  ты  что!  Вот  здорово!  У  меня  как  раз  сборник  стихов  вышел.  Приходите  вечером  в  гости,  я  ему   его  подпишу. А,  кстати,  зачем  он  приехал?

      -У  него  проблемы.  Скрывается  от  милиции.  Финансовые  операции.  Статься  93 прим. Между  прочим,  расстрельная...

      Отступает  на  шаг.  Меняет  лицо. Думает.  Идёт  внутренняя  борьба.  Он  к  ней  прислушивается.  Потом  решает:

      -  Совсем  забыл!  Сегодня  занят.  А  сборник  я  ему  прямо  сейчас  подпишу. Передай.

     Вытягивает  ящик  стола,  ставит  поспешную  закорючку.

     ............................................

         Вчера  разбирал  в  шкафу  книги.  Наткнулся  на  сборник  первого  либерала  и  главного  демократа  района   К.  В  углу  по  печатному  тексту  стоит  незаметная  роспись  автора.  Сравнил  с  прежним  автографом.  Почерк  изменён.

                                                  НЕБЫВАЛЫЙ   СЛУЧАЙ

      Однажды  видел  то,  что  редко  кому  доводилось  видеть.

      Лагерь  заготовителей  лекарственного  сырья.  Раннее  утро.  Откидываю  полог  палатки.  Иду  на  ручей  умываться.  Стою  на  длинном  и  ровном,  как  стол,  камне.  Чищу  зубы.  Вижу  комара,  который  летит  прямо  на  меня. Летит,  чтобы  укусить.  Вот  гад!  Руки  мои  заняты,  в  одной  щётка,  в  другой  тюбик,  во  рту  паста.  Даже  дунуть  на  него  не  могу.  Остаётся  пристально  смотреть ему в глаза.

      И  вдруг,  не  долетая  до  меня  на  вытянутую  руку,  комар  падает  на  камень.  Склоняюсь.  Смотрю.  Комар  не  двигается. Заканчиваю  умываться.  Осторожно  переношу  комара  в  палатку. Оставляю  на  раскрытой  странице  тетради. Ухожу  на  работу.

      Вечером  -  сразу  к  столу. Комар  в  такой  же  неподвижной  позе:  лежит  на  боку, лапки  вытянуты. Комар  умер. Умер  на  рабочем  месте,  умер  своей  смертью. Может,  сердце  отказало  или  что  там  у  него. Может,  болел  чем-нибудь. Может,  старый  был,  возраст.  Этого  я  не  знаю. Но  -  случай  небывалый!

      Было  это  27  июня  1986  года  в  Алек-Заводском  районе  близ  села  Васильевский  Хутор.

                                                        ОБ    ОТРАЖЕНИИ

      1980  год.  Москва.  Тверской  бульвар, 25.  Главный (административный  корпус)  Литературного  института им.  Горького.  Абитуриенты   стоят  кучками  перед  крыльцом  с  низкими  широкими  ступенями.  Сходятся.  Разбредаются.  Всё  на  нервах.  Ждут  листков  с  итогами  приёмных  экзаменов.

      Ночью  прошёл  дождь.  На  асфальтовых  дорожках  во  дворе  литинститута  широкие  мелкие  лужи.  Тихо.  Ветви  лип,  клёнов  склонились  над  дорожками  и   образовали  арку.  Большие  зелёные  резные  листья  отражаются  в  неподвижных  лужах.  Склоняюсь,  а  потом  и  присаживаюсь  на  корточки,  рассматриваю  их.  Листья  отражены  до  малейшей  прожилки,  до  каждого  зубчика,  отражены  так  чётко,  как  не  бывает.  Поднимаю  голову,  всматриваюсь  в  оригинал  -  ничего  подобного,  обычные  листья,  неотличимые  друг  от  друга,  никакой  резкости,  чёткости.  Опускаю  взгляд  -  картина  меняется  волшебным  образом.

        Отражение  оказалось  чётче  самого  предмета.

        Озеро,  отражающее  голубое  небо,  насыщеннее  и  ярче  самого  неба.

        Искусство,  особенно  литература  и  особенно  поэзия,  глубже  и  правдивее  самой  жизни.

        Всю  жизнь  пытаюсь  разгадать  эту  тайну.  Иногда  почти  удаётся,  ещё  вот-вот,  и  она  мне  откроется.  Но  в  последний  миг  она  ускользает.  Однако  остаётся  ощущение  от  её  прикосновения.  И  разгадать  её  можно.  Может  быть,  у  меня  получится.

       А  иначе  не  стоит  ночи  напролёт  марать  бумагу.

                                                    ЧУВСТВО  РОДИНЫ

      Конец  зимы.  Чукотка.  Посёлок  геологов  Пырканай,  в  восьмидесяти  километрах  берег  Северного  Ледовитого  океана.  Закончилась  полярная  ночь.  В  поселковой  столовой по  этому случаю  праздник.

 .    В  столовой  на  столах  спирт  и  шампанское,  на  севере  это  было  модно.  К  утру  наш  столик,  все  четверо,  вышли  на  крыльцо  покурить.  Светало.  Товарищ  от  избытка  чувств,  молодости, счастья,  предчувствия  скорых  маршрутов,  ночёвок  у  костра,  а  также  спирта  с  шампанским,  расстегнул  кобуру  и  выстрелил  в  серое,  цвета   пепла  костра,    небо  ( на  время  полевых  работ  геологам  выдавали  оружие,  которое  осенью  полагалось  сдавать  на  склад. Однако  на  Севере  на  инструкции  смотрели  сквозь  пальцы,  и  почти  все   оставляли   револьверы  дома).  Начали   прикуривать,  на  миг  склонились  над  спичкой  в  ладонях.  Стало  тихо. И  в  это  время  мы  услышали  музыку:   в  ответ  на  выстрел   небо  ответило  музыкой.

     Мы  подняли  головы.  С  мутной  вышины  летели  на  нас   редкие  большие  льдистые  снежинки  размером  с  женскую  ладонь  или  даже  больше;  иногда  они  соприкасались,    обламывались  и  возникала  музыка.   Мы  долго,  пока  не  замёрзли,  стояли  на крыльце  слушали  симфонию  Севера.  Каждый   думал  о  своём.  Товарищ  пристыжено  застегнул  кобуру  и  протянул:  «Да-а-а…»,   и  отщелкнул  папиросу.

     О  своём  думал  и  я.  Думал,  что  весь  земной  шар  усыпан  красотой.  Сколько  же  труда  ушло,  как  надо  было  поработать  природе   за  Полярным  кругом,  чтобы  вырезать  каждую  снежинку  и  сделать  её   неповторимой;  сколько  терпения  надо,  чтобы  по  весне  по  всей  России  для  каждой  берёзы  выпилить  лобзиком  молодые  клейкие  листочки… Мастер,  терпеливо  вырезает  из  нефрита  вазу,  зодчий  плетёт  каменные  кружева  храма,  поэт  пишет  стихотворение  -  не  для  себя,  для  людей,  чтобы  они  увидели  и   восхитились.  Тот  Мастер,  который  сотворил  весь  этот  мир,  не  для  себя  это  делал,  для  восхищения.  А  восхититься  и  оценить  такую  красоту  могут  только  люди…

     Люди, живущие на окраинах  государства, острее и больнее чувствуют Родину.

                                                              ОДИНОЧКА

         Как-то  раз  в  тайге  присел  на  валежину  передохнуть. Рядом  лежит  старая  берёза.       Вдруг  боковым  зрением   вижу   какое-то  движение.   Перевожу  взгляд  влево.   Большой  чёрный  муравей     высунулся  из  ровного  круглого  отверстия  в  торце  полугнилой  березовой  ветки,  и  выталкивает  наружу  серо-жёлтые  опилки.  Потом   на  минуту  исчезает,  появляется,  разжимает  челюсти,  высыпает  опилки,  снова  исчезает…

      Удивительное  дело,  этот  муравей!  Муравьи  -  товарищи  коллективные,  не  слыхал  я  что-то  про  муравья – одиночку.  А  то,  что  он  одиночка  и  строит  себе  дом,  было  совершенно  ясно.  Видно,   что-то  пошло  у  него  в  жизни  не  так.  Может,  отношения  с  товарищами  не  сложились.  Может,  какой  проступок  сделал.  Может,  характер  у  него  не  сахар,  а  начальство  таких  не  любит.  Вот  и  ушёл  он  из  муравейника  или  изгнали  его.

       Вперился  я  глазами   в  то  необыкновенное,  что   происходило  передо  мной. 

       Муравей  прогрыз   туннель   и  теперь,  похоже,   делал  себе  комнату,  выгрызал,  увеличивая  размеры  жилплощади.  Работал  он  без  перекуров.  Солнце  давно  село,  потянуло  ночным  холодком,  а  муравей  всё  работал  и  работал.  Я  его  невольно  зауважал.

       Стемнело.  Но  я  ещё   долго  сидел  в  темноте.   Забыл  про  муравья.  Думал   уже  о  другом.

      Жизнь.   Вся эта  огромная  жизнь  стоит  и  держится  на  одиночках.  И  нет  ничего  надёжнее  и  устойчивее  хрупких  плеч  одиночек.   Одиночки  творят  жизнь.  Они  её  убыстряют   и  замедляют,  уводят  в  сторону  с  главного  пути,  и  снова  тянут  за  собой.

       Даже  Господь,  создавая  этот  мир,  был  одиночкой.

      А   девиз  «Один  в  поле  не  воин»  придумало  трусливое  большинство.  И  выставило  этот  лозунг  над  собой.  Чтобы  ничего  не  решать  и  ни  за   что  не  отвечать.

       Но  жизнь  не  принадлежит  одиночкам.

       Она  принадлежит  тем,  над   которыми  лозунг.

       И  мудрость  эта  непостижима.

                                                       ОТВЛЕЧЁННОЕ

      Если  сложить  все  часы,  дни,  месяцы, прожитые мною у  таёжного  костра  -  костра  летнего,  зимнего,  демисезонного,  костра  экспедиционного,  рыбацкого,  охотничьего  -  наберутся  годы  и годы.  За  эти  годы  я  научился  уважать  огонь,  как  научился  уважать  всякую  осмысленную  и  одухотворённую    материю  -  воду,  дерево,  камень,  небо.  Они  не  умеют  предавать.

      А  ещё  появилось  чувство  прочности  жизни.  Потому  что  брезент  над  головой  или  звёздное  небо  дают  бОльшую  уверенность,  нежели  бетонные  стены  городской квартиры,  разные  технические  современные  устройства,  разные  автомобили  и  самолёты,  которые    таят  в  себе   безысходность  и  обречённость.   

       А  ещё  появилось  чувство  родства  с  огнём,  водой,  небом,  словно  мы  состоим  из  одного  материала.  Потому  что  между  тобой  и  небом  нет  многоэтажных  каменных  потолков:   сразу  начинается небо. И  ты  понимаешь,  что  будешь  всегда.

      Вот  такие  несовременные  ощущения.

                                                        НА   КОТУРНАХ

      Вечером  возвращался  домой,  к  телецентру.  Сел  на  троллейбус   номер  пять  на  конечной  (конечная  остановка  была  «Вокзал»). Троллейбус  полупустой.  Стою  на  задней  площадке.  Рядом  приторочен  к  полу  деревянный  ящик, уж  не  знаю,  что  там  водитель  держал.  Может  железо  какое,  может,  что-то  для  уборки.

      Конец  рабочего  дня.  На  площади  толпа  заливает  троллейбус,  прижимает  меня  к  ящику,  и  мне,  волей-неволей  приходится  подняться  на  него.

      Происходит  чудо!  Все  люди    остаются   далеко  внизу,  самые  высокие  едва  достают  мне  до  груди.  Я  ловлю  на  себе  оценивающие  и  восхищённые  взгляды  женщин,  завистливые  взгляды  мужчин.  Здесь  надо  признать,  что   рост  от  природы  у  меня  небольшой  продолжительности.  Не  Шварцнегер.  И  лицом  не  Ален  Делон. 

       Три  остановки  взгляды  всех  в  троллейбусе  были  обращены  ко  мне.  Это  была  минута  славы!  Наступило  совсем  иное  качество  жизни.     Но   уже  ближе  к  Новобульварной   нехорошо  и  тревожно  стало  подсасывать  под  ложечкой.  Хоть  и  молод  был,  но  понимал,  что  всё  хорошее  когда-то  заканчивается.

        На  остановке  «Дом  культуры  машзавода»  толпа   как-то  очень  быстро  схлынула.  И  остался  я   торчать  на  этом  дурацком  ящике.  До  сих   пор  не  могу  спокойно  вспоминать, как  менялось  выражение  на  лицах.  Словно  я  всех  обманул.  Обида. Насмешка. Презрение. Целый  набор  чувств.

        Этого  урока  мне  хватило  на  всю  жизнь.  Больше  на  котурны  я не  поднимался.  Хотя  знаю  много  людей,  которые  на  них  проводят  всю  жизнь.   И  я  их  не  осуждаю.  Это  нормальное  желание  человека  -  выглядеть  лучше,  умнее,  выше,  красивее,  талантливее,  богаче,  чем  есть  на  самом  деле.   У  меня  не  получалось.

                             РЖАВЫЕ   ГВОЗДИ   И  ПРОБКИ  ОТ  ПИВНЫХ  БУТЫЛОК

       Раньше  читинская  барахолка  была  возле  Старого  кладбища,  сразу  за  игрушечным  зданием  Кинопроката,  на  крутом  левом  берегу  Кайдаловки.  Приличная  территория огорожена  высоким  неокрашенным   забором,  дощатые  ворота.  Кажется,  надо  было  платить  за  вход   символическую  сумму,  какие-то  копейки.  Впрочем,  могу  ошибаться.

        Барахолка  работала  в  субботу  и  воскресенье.

        Чем  только  не  торговали  на  барахолке!  На  длинных  деревянных  столах  можно  было  найти  вещи  разных  эпох  и  стилей.  Чугунные  дореволюционные  утюги  прижимали  к  столам  нафталиновые  платья    с  воланами,  играли  патефоны,  тут  же  продавали  и  пластинки… Народу  всегда  было  много.  Больше  ходили,  глазели,  чем  покупали.  Об  этой  барахолке  можно  было  написать  целую  поэму.

       Но   торговля  начиналась  не  доходя  до  барахолки.  Самодельные  импровизированные  лотки  встречали  людей  на  подходе  к  воротам.  Товар  здесь  был  поплоше,  а  публика  попроще.  Иногда   торговали  прямо  с  земли,  товар  раскладывали  на  холстине  или  газете.

       Я  любил  ходить  на  барахолку.  Просто  ходил  по  рядам  и  смотрел.  Вот  за  этими  бедными  газетными  лотками  и  увидел  однажды  небритого  мужчину  лет  пятидесяти.  На  газете  перед  ним  лежала  пригоршня  ржавых  гнутых  гвоздей. Гвозди  эти  были  погнуты  таким  варварским  и беспощадным  образом,  что  выправить  их  и  использовать  в  хозяйстве  было  невозможно.  Впрочем,  к вечеру  кто-то  всё  же  купил  у  него  этот  страшный  товар. 

       Запомнилась   старушка,  которая   торговала  и  вовсе  уж  диковинными   вещами.   Стояла  она  всегда  рядом  с  Кинопрокатом,  далеко  от  самой  барахолки,  как  бы  понимая,  что  ей  со   своим  товаром  в  приличных  рядах  делать  нечего.  На  газетке  аккуратными  кучками  лежали  металлические,  ржавые,  гнутые-перегнутые   пробки  от  пивных  бутылок.  За  пригоршню  просила  она  пять  копеек.  До  сих  пор  не  могу  понять,  кому  могло  понадобиться   такое  счастье.  Но  к  вечеру  старушка  благополучно  распродавалась,  сворачивала  газетку  и  уходила.

      Значит,  в  городе  среди  трёхсот  тысяч  читинцев   находился   один,  кому  нужны  были  именно  эти  ржавые  гнутые  пробки.

       У  всех  у  нас  разные  интересы,  разные  пристрастия,  свои  странности.

       Именно  этим  мы  и  интересны

                                                          СВОЙ    ПОЧЕРК

      После  закрытия  барахолки  возле  Старого  кладбища  над  речкой  Кайдаловкой  торговцы  разной  мелочью  переместились  на  рынок.  В  несколько  рядов  стояли     столы  из   пятисантиметровых  досок  -  длинные,  во  всю  рыночную  площадь.  Столы  высокие,  лавок  для  сидения  не  было,  продавцы  весь  день  толкались  на  ногах.    Барахолка  работала  лишь  в  субботу  и  воскресенье.

        Я  любил  толкаться  в  этих  рядах.  И  чего  там  только  не  было!  Но  после  нескольких  часов  хождения  и  разглядывания  всякой  всячины  и  обязательно  подходил  к  одному   цыгану.  Свой  товар  он  всегда  раскладывал  в  центре  барахолки.

         Цыган  этот  был  из  Кузнечных  рядов.  И  был  он  кузнец.  И  торговал   своей  кузнечной  работой.

         С  детства  люблю  металл.  Но  особенное  уважение  вызывает  не  штамповка,  а  металл,  который  мяли,   ковали,   гнули,   варили,  пилили,  шлифовали    и  подарили  ему  неповторимую  форму   человеческие  руки.

        Цыган  с  достоинством  поглаживал   свою  чёрную  в  серебре  бороду   и  невозмутимо  на  вопрос,  почему  так  дорого,  почему  грабли  стоят  десять  рублей,  отвечал,  мол,  сделано  руками,  штучная  работа.  И  удержаться  я  не  мог.  Всегда  у  него  что-нибудь  да  покупал.  То  грабли,  то  лопату,  то  карабины  с  вертлюгами,  то  цепи  для  сторожевых  собак.  И  во  всех  его  поделках  был  свой  почерк.  Сколько  передержал  я  за  свою  жизнь  железа  из  кузницы,  одно  время  сам  стоял  у  горна  и  наковальни,  но  предметы   цыгана  нельзя  было  спутать  ни  с  какими  другими.

        Давно  уже  нет  тех  моих   собак,  одни  умерли  от  старости,  другие  погибли  в  тайге  на  охоте,  третьих  порвали  в  драках  на  собачьих  свадьбах,   четвёртые  попали  под  колёса  машин.  Другие  собаки  сидят  на  тех  цепях,  носят  те  же  карабины  и  вертлюги.  Давно  пришли  в  негодность  и  выброшены   штампованные  магазинные  грабли  и  лопаты,  а  железо,  кованное  тем  безымянным  цыганом  всё  работает   и  работает.

       Чем  дольше  я  живу,  тем  всё  больше  сомневаюсь,  что  вернусь  в  этот  мир  снова.  Значит,  не  надо  из  него  уходить.  Значит,  надо  в  нём  остаться   тем  неповторимым,  что  есть  в  тебе. 

         Как    остался  цыган  из  Кузнечных  рядов  своими  поковками.  

         Как  остались  мои  родители  Александр  Васильевич  и  Любовь  Андреевна  лепной  работой  на  здании  рядом  с  управлением  железной  дороги,  где  магазин  «Ткани»  -  карнизами,  фризами,  рустами,  пилястрами.

        Как  остался  своими  стихами    поэт  Михаил  Вишняков,  стихами,  которые   не  спутать  ни  с  какими  другими.

        Оставить  свой  почерк.

                                                                     ОБМАН

      Заехал   как-то  ко  мне  в  Читу  московский  поэт  Владимир С.  Стихов он уже  не  писал, поскольку  занялся коммерцией.  Вот  по  этим  своим  купеческим  делам   ездил  в  Китай.  Возвращаясь,  вспомнил  про  меня,  нашёл  адрес.  А знакомы  были  мы  ещё  по  Литературному  институту.

      Встретились,  угостились,  как  принято.  И  высказал  он  мне   своё  желание  -  иметь  настоящий  бурятский  халат,  национальный  костюм.    Терлик  называется.  Только  не  такой,  какие  продаются   в  магазинах  -  цветные,  яркие,  современные.  А  чтоб  он  был непременно  из  сундука  старинной  работы,  чтоб  на  нём  была  пыль  веков,  или,  на  худой  конец,  моль  десятилетий. 

      Сказано  -  сделано.  Утром  мы  были  уже  в  пути.  Сговорились  со  знакомым  о  машине   -  деньги  у  Владимира  были.

      Название  деревни  улетучились  из  памяти,  помню, что  было  это  в  Агинском  округе.

      Небольшая  толпа  у  почерневшего  от  времени   бревенчатого  амбара  советского  или  досоветского  времени.  Возбуждённо  переговариваются,  машут  руками,  что-то  кричат.  Тут  и  русские,  и  буряты.  Разговор  идёт  на  русском  языке,  изредка  проскакивают  бурятские  слова.    Часто  повторяются    слова  «канары»  и  «ширы».  При  этом  стихнувшее  было  возбуждение  вновь  охватывает  толпу.

      Владимир  реагирует   на  «Канары»  правильно.  Он  говорит  мне  с  удивлённым  восхищением:

     - Ну,  вы  тут  даёте!    Кстати,  Канары  -  понятно,  а  Ширы  -  это  где?

      Чтобы  не  расхохотаться,  отворачиваюсь  и  откашливаюсь.  

      - Это  курорт на  Китайском  море, у  нас  многие  туда  мотаются.

        Через  какое-то  время  на  нас  обращают внимание  и  показывают  дорогу  до  хозяйки  халата.

       Домой  Владимир  уехал  довольный  поездкой.  Сделал  свои  купеческие  дела,  приобрёл  экзотическую  вещь  -  настоящий  бурятский  халат,  терлик.  Увёз  рассказ  о  забайкальцах  из  забытой  Богом  дыры,  для  которых  смотаться  на  Канары  или  Ширы  -  обычное  дело.

     Я  позволил  ему  обмануться.  Не  стал  говорить,  что   «канары»  -  огромные  мешки  для  хранения  и  перевозки  овечьей  шерсти.  Ночью  местные  алкаши  забрались  в  амбар  и  утащили   единственное  ценное,  что  там  было  -  канары.  Они  же  ширы. 

.                                                            ЗОВ   КРОВИ

      После войны  осела  на  берегу  озера  Арахлей    цыганская семья  Роминых.  То ли  отбились  от табора,  то  табор  изгнал их от  себя  -  не  знаю.  Начали  они  новую  жизнь.  Осёдлую.  Нарыли  на  берегу  землянок.  Промышляли  рыбалкой да охотой. Само  собой,  держали  лошадей.  Детишек  у цыган  много,  скоро  на  берегу  зацвёл  новый  табор.

      В  стране  налаживалась  мирная  жизнь.  Стали  вокруг  озера  строить  базы  отдыха. Всякое  мало-мальское  предприятие  норовило  поставить  дом  или  два  для  отдыха  своих  трудящихся. На  эти  базы  требовались  сторожа.  А  тут  рядом  цыганский  табор. Выправили   им  паспорта,  выписали  трудовые  книжки,  и  стали  цыгане  настоящим  рабочим  классом. 

       И  вот  тут  сказалась  цыганская  кровь.  Зов  её  требовал  кочевать,  сниматься  с  насиженного  места,   куда-то  ехать.  А,  надо  сказать,  работники  они  хорошие,  добросовестные,  водку  запоем  не  пили,  хотя  погулять  любили  и  умели.   Начальство  такими  кадрами  дорожило.  Но  зов  крови  -  кто  же  против  этого  устоит? 

      Положение  создалось  критическое:  отпустить  их  нельзя  -  где  потом  таких  работников  найти?  А  не  отпустить  -  сами  уйдут.  И  вот  тут  кому-то  пришла  гениальная  мысль  -  работодатели  начали  меняться  сторожами.  Меняются,  например,    два  брата  -  Иван  и  Роман  -  базами  отдыха.  А   базы  отдыха  стоят,  разделённые  одним  забором,  и    братья  видятся  по  двадцать  раз  на  дню. 

     Начинаются  сборы.   Вяжут узлы.  Пакуют  коробки.  Укладывают  в  машины  свои  пожитки.  А  то  ещё  в  деревне  попросят  коня  с  телегой.  Сборы.  Шум.  Крик.  Смех.  Кочуют.  Меняются  домами. Гулянье.  Песни.  Пляски.

      Назавтра  Роман  просыпается  в  доме  Ивана,  а  Иван  -  в  доме  Романа.  И  всё  идёт  по-прежнему.  Но  -  кочевье  состоялось.  Пусть  и  игрушечное,  театральное.  Но  оно  было.   Ещё  на  год  удалось  обмануть  голос  крови.  

      Я  часто  вижу  эти  перекочёвки.  Но  думаю  уже  не  о  них.  Мы  живём  во  время  всевозможных  заменителей.  Кожезаменителей.  Заменителей  продуктов.  Заменителей  культуры.  Заменителей  морали.  Заменителей  отношений.  Есть    интимные  заменители.  Даже  воздух  заменили  -  он  стал  другой  на  вкус  и  на  ощупь.

      Удалось  обмануть  голос  крови.

     Человек  ко  всему  привыкает.

     А  дети  наши  счастливы.

    Они  не  догадываются,  что  живут  в  заменённом  мире.

    Им  не  с  чем  сравнивать.

                                                          СВЕТ   БЕЛЫЙ

      1980  год.  Москва.   Отправили  с  земляком  Сашей  Шипициным  (сейчас  он  детский  поэт  в  Находке)   свои  стихи  на  творческий  конкур  в  литературный  институт.  Самонадеянно  не  стали  ждать  вызова,  сразу  и  приехали. По  рекомендации    поэта  Елены  Стефанович    приютились   у   землячки  Людмилы  Ярославцевой  на  Корнейчука-56.  Людмила  училась  в  литинституте  на  заочном,  работала  санитаркой  в  Бабушкинской  больнице.

      Двадцать  первого  июня   поехали  мы   на  Путяевский  пруд.  Позагорать.  Искупаться.

      Жаркий  день.  Тихо.  Пруд  небольшой,  круглый.  Пляж  жёлтый,  мелко-песчаный.   Народу  -  как  песка.  Плавать  я  не  умею,  однако  местные  заверили,  что  здесь  всюду  по  шею.  Решили  с  Саней  Шипицыном  переплыть  пруд.  Саша  поплыл,  а  я  за  ним  пошёл.  Шёл-шёл  и  на  середине   пруда  угодил  в  ямку.  И  ушёл  под  воду.  Как  «Титаник».  Как  крейсер  «Варяг»  с  открытыми  кингстонами.  Сразу  и  конкретно.  Без  вариантов.  Последнеее,  что  помню  -  запретил  себе  дышать,  чтобы  вода  не  попала  в  лёгкие.  Потерял  сознание.

      Пока  Саша  нашёл  меня  в  мутной  воде,  доволок  до  берега,  прошло  какое-то  время.  К счастью, там  дежурила  «Скорая».  К  несчастью,  её  врачи   оказались  бессильны.    К  счастью,  Люда  Ярославцева  работала  в  Бабушкинской  больнице,  которая  была  через  дорогу.  Вот  там-то  и  оживили  дурака.   Дефибриллятором.    Разрядами  тока.   Как  лягушку  какую.    

      До  сего  дня  храню справку  о  клинической  смерти.  В  графе   «Причина  смерти»  написано  «Утопление  на  Путяевском  пруду.  21  ииюня  в  13  часов  30  минут.  1980  год.»

      Это  недалеко  от  Лосиноостровской.

      Иногда  меня  спрашивают,  видел  ли  я  в  последний  миг  тоннель.  Или,  может,  летел  по  тоннелю.  Нет,  не  видел.  И  не  летел.   Страха  и  паники  не  было.  Сначала   и  страх  был,  и  паника  была.  А  потом,  когда  из  ниоткуда  возник  ровный  сильный   и  тугой   свет,    страх  прошёл.   Было  спокойное  удивление.

         Мощный  равномерный   свет.  Почти  материальный   большой напор. После этого я живу уже много лет. Сравнить  не  с  чем.

       Белый   свет.

                                                   ДОРОГА  В  НИКУДА

      Иркутская  область.   Исправительная  колония.  Девяносто  первые  годы.   В  стране  объявили   свободу.    Ельцин  всем  предлагает  -  берите,  сколько  унесёте. Все  берут,  но  никто  не  знает,  что  с  ней  делать. Обитателям  колонии  свободу  никто  не  предлагает. Обидно.                 

      Пятеро  заключённых  решают  свободу  взять  сами.  Соблюдая  конспирацию,  из  барака  начинают  рыть  подкоп  на  волю.  Проход  узкий,  как  червячный  ход.  Землю  в  карманах  выносят  на  чердак.  Тайная  работа   начинается  после  оттайки  земли  и   продолжается  несколько  месяцев.

      Колония,  в  народе  назывемая  «зоной» ,  представляет  из  себя  квадрат  метров  триста  на  триста.   Огорожена  колония  таким  способом.  Сначала  столбы  с  колючей  проволокой,  приближаться  нельзя,  за  этим  следят  охранники  на  угловых  вышках. В  нескольких  шагах  сплошной  пятиметровый  забор  по  периметру  зоны.  По  верху  забора  проволока  под напряжением.  В  четырёх  метрах  от  первого  проходит   точно  такой  же  второй  забор.  Между  ними  тропинка,  по  которой  с  собаками  на  поводке  проходит  охрана.  Опять  столбы  с  колючей  проволокой.  Потом  следующий  ряд  столбов  с  колючкой,  за  которой  -  воля!

      Трудно  даже  представить,  сколько  труда,  терпения,  надежд  было  вложено  в  этот  сорокаметровый  подкоп!

      Но  среди  пятерых  не  нашлось  маркшейдера.  Некому  было  правильно  исчислить  направление  и  расстояние  хода.  Решив,  что  над  ними  воля,    они  стали  рыть  вертикальный    лаз,  который  вывел   их   прямёхонько  между  пятиметровыми  заборами.    Голова  с  песком   на  ушах  появилась  из  тропинки.  Безмерное  удивление  наступило  с  двух  сторон  -  со  стороны  бритой  головы  и  со  стороны  немецкой  овчарки  на   поводке…

      Беда,  когда  слепые  ведут  слепых.  В  истории есть  примеры,  когда  такое  случалось  с  целыми  народами..

                                                              ТАЙМЕНЬ

      Один   читинский   поэт,  а  затем  и  прозаик, с  женой  поехали  отдохнуть на берег  реки.   Он  захватил  спиннинг с набором  блесен, она раскладное алюминиевое кресло.

     Июль. Жаркий день. Он  безуспешно  кидает блесну.  Она  в  купальнике   загорает в кресле. Вдруг  -  рывок! Подсечка.   Через несколько минут  азартной  борьбы  он  выволакивает  на  галечный  берег  большого  тайменя.    Оттаскивает  его  подальше  от  воды  и  отходит  в  сторону. Любуется редким  красавцем.  Сильная и красивая рыбина  выгибается   и  мокрит  гальку.

     Вдруг жена, его милая  жена,  его хрупкая красавица  вскакивает с кресла,  поднимает  большой каменный окатыш, бросается к рыбине, садится  на неё верхом и начинает этим камнем  бить по голове рыбине. Бьёт азартно,   некрасиво,  неумело,  бьёт до тех пор,  пока рыба с  размозжённой  головой не затихает.

       Вскоре он развёлся с женой. Не мог  к ней  прикоснуться. Сразу перед глазами вставала картина на берегу.

       Убивать  обязан  мужчина.  Это  его  работа.

      У женщины  другое  предназначение.

                                                                  ЗАМЕНА

      Несколько  лет  назад  в   деревне    пробурили  скважину  и  поставили  над  ней  водокачку.  В  этой  водокачке  проработал  я  два  года  на  должности,  которая  аки  гидра  была  о  многих  головах  и  вмещала  в  себя  обязанности   сторожа,  слесаря,   кочегара, электрика  и  пр.  Спать  приходилось  урывками.  Через  два   года  стало  ясно,  что  от  чего – то  надо  избавляться. Собственное  хозяйство - скот и лошади,  писательство  и  водокачка     -  вытянуть  три  дела  мне  было  не  под  силу.  Выбор  без  особого  сожаления  пал  на  водокачку.

      С  месяц  подбирали  мне  замену.  Дело  оказалось  сложным.  Найти  сегодня  в  деревне  непьющего  мужика  почти   нереально.   Свой  выбор  администрация  остановила  на  Сергее.    

       Сергею  немного  за  тридцать.  Грамоты  он  почти  не  знает,  с  горем  пополам  закончил  четыре  класса.  По  причине   неграмотности  в  Армии    не  служил.  Не  знает  таблицу  умножения.   Читает  по  слогам,  пишет  печатными  буквами.    Он  ничем  не  интересуется.  Курит  сигареты  «Прима»,  но  спиртного  не  употребляет. 

      Сергей  знает,  что  была  война,  в  которой  русские  воевали  с  немцами  и  американцами.  Кто-то  победил,  но  кто -  не  знает.

      Природа  очень  постаралась  и  сделала  из  него  то  лучшее,  что  возможно  сделать  без  вмешательства  учителей,  умных  книг,  хороших  фильмов,  нормального  человеческого  общения.  Человек  он  неплохой,  помогает,  когда  его  попросят.

      Сергей    заменил  меня  не  только  на  водокачке.  Он  заменил  меня  в  жизни.  Но  если  вы  думаете,  что  Сергей   заменил  только  меня,  вы  ошибаетесь. Он  заменил  всех  нас.  Всё  наше  поколение.

     Целиком.

     И  в  этом  необратимая  правда  сегодняшнего дня.

                                                       ЭХОЛОТ

      Рыбачили   мы  как-то  с  поэтом  Борисом  Макаровым  на   протоке  Онона,  которых  в  окрестностях  Акши  великое  множество.  С  вечера  насторожили  самоловы   на  налима,  натаскали  плавника,  костёр  развели.   Всю  ночь  разговаривали,   читали  стихи,  потихоньку  потягивали   водочку,  проверяли   самоловы.

       В  темноте  плескалась  рыба.  И  рассказал   мне  Борис  Константинович  один  случай  из  своей  флотской  службы.

      Матрос   на  эхолоте   предложил  Борису  надеть  наушники  и  послушать  море.  В  наушниках  стоял  равномерный  сильный  шум,  напоминающий   чавканье.  И  действительно,  эхолот  улавливал,  усиливал  и  доносил  до  человеческого  уха  звук  разрываемой   и  поедаемой  плоти  -  рыбы  ели  друг  друга.  Этот  звуковой  фон  стоял  днём  и  ночью. Жизнь  моря  была  выражена  в  этом чавканье:  слабый  идёт  на  корм   сильному…

       Рассказ  этот   меня  тогда  сильно  поразил.  И  потом  я  нет-нет  да  и  вспоминал  его.

      …За  свою  тысячелетнюю  историю  Россия  сменила  разные  формации.  Учёные  утверждают,  что  всякий   общественный  строй   заменяется   более  передовым.  Такова  диалектика. 

       К  двадцать  первому  веку  Россия,  согласно  диалектике,   достигла  пика  своего  развития  -  она  стала  свободной  рыночной   страной.  Страной,  где  выживает  сильный.  Где  сильный  всегда  прав.  Где  слабый  идёт  на  корм  сильному.

     По  закону  диалектики.

     Мне  не нравится ни  эта диалектика.

     Ни этот  закон.

                               ЗАПИСНАЯ     КНИЖКА

      На  одном  литературном   вечере  в  каком-то  сельском  клубе   мне  подарили  записную  книжку.  В  меру  толстая.  По  размеру  внутреннего  кармана. Переплёт  из  мягкого  тёмно-коричневого  кожезаменителя.  Аккуратная  застёжка.  Не   книжка  -  мечта!  И  очень  кстати,  потому  что  моя  старая  записная  книжка  до  неприличия  разбухла  от  вклеек,  вставок.

       Надо  было  выбрать  свободное  время.  Сесть  и  спокойно  перенести  старые  адреса  на  чистые  новенькие  листы. 

      Я  даже  не  догадывался,  что   такое   пустячное  дело   станет  для  меня  настоящим  испытанием.  Испытанием,  которое  я  не  выдержу.

      Заминка  вышла  на  первой  же  странице  на  букву  «А».  Абраменко  Женя. Одноклассник. Скромнейший  человек.   Не  расставался  с  фотоаппаратом.  Практически  все  школьные  фотографии у  моих  одноклассников  сделаны  его  руками.  Недавно  умер.  Тяжело  и  долго  болел.

      Я  задумался.  Не  было  практического  смысла  переносить  адресные  данные  умершего  человека  в  новую  записную  книжку.    Но   если    не  перенести,  то  это  уже   походило  на  предательство.     Возникло  какое-то  скользкое  положение,  из  которого  не  находилось  выхода. Ладно,  думаю, решение найдётся  после.  И  я  перешёл  к  следующей  фамилии.

      Алексеев  Женя.  Из  Сретенска.    Писал  пьесы.  Было  у  него  редкое  чувство  сцены.  Жизнь  нашего  общества  переносил  в  зоопарк  или  лес.  Наивно  верил,  что  цензоры  не  раскусят  его  хитрость,  которая  вся  была  на  виду…

      Афанасьева  Людмила  Николаевна.  Учительница  русского  языка  и  литературы. В  сочинениях  ставила  беспощадные  двойки.   За  те  несколько  часов,  отведённых  на  сочинение,  я  успевал  написать  одно-два  для  одноклассников,  которые    получали  хорошие  оценки,  а  собственное  дописывал  уже  по  звонку. Ручка  летела  по  странице,  пропуская  буквы  и  целые  слова. Людмила  Николаевна  всё  видела  и  таким  способом  давала  мне  это  понять.  Однако  за  четверти  и  полугодия   всегда  выводила    четвёрки   и   пятёрки…

       Давно  уже  покоится  она  на  подмосковном  кладбище. 

      Как  поступить,  я  не  знал.  И  уже   в  полном  смятении  стал  переворачивать  страницы.

      Аверьянов  Леонид  Григорьевич…

      Вишняков  Михаил  Евсеевич…

      Вьюнова  Татьяна…

      Граубин  Георгий  Рудольфович…

      Димов  Олег…

      Карасевич  Рюрик  Аронович…

      Кобяков  Григорий  Григорьевич…

      Куренной  Евгений  Евстафьевич…

      Никонов  Саша…

      Никонов  Василий  Григорьевич…

      Сарин  Леонид  Петрович…

      Туганов  Сергей…

      Чередник  Борис  Алексеевич…

      Шавельская  Тамара  Николаевна…

      Прудников    Сергей   Ермолаевич…

      И  ещё  много,  много,  много…

     Я  как-то  даже  опешил  и  растерялся  от  такого  бесконечного  списка. Одно  дело,  когда  одну  потерю  от  другой  отделяет  обезболивающее  время.  Когда  одну  боль  от  другой  отделяет  мягкая  материя  пространства.  Даже  на    кладбище  дорогие  могилки  отстоят  одна  от  другой  на  каком-то  расстоянии  -  временном  и  пространственном.   В  записной  книжке  они  идут  плотно,  рядом,  одним   длинным  списком,  фамилия  за  фамилией…

      Фамилии   людей,  с  каждым  из  которых   связан  целый  пласт  твоей  жизни.  Если  хватит  времени,  попробую  о  каждом  из  них  оставить  добрые  строчки.  Если  хватит  времени.

      А  новая  записная  книжка… Она  слишком  велика  для    оставшихся  друзей,  знакомых,  родных,  близких  мне  людей.  Можно  обойтись  новыми  вклейками  и  вкладками.

      С   годами  их  требуется  всё  меньше  и  меньше…

                                                                 ЗАЯВЛЕНИЕ

      В  конце  девяностых  работал  я  лесником  в  И-м  лесничестве.   К  июню разобрались  с   многочисленными   пожарами  -  где  сами  потушили,  где  погода  помогла.  Занялись  саженцами. Их  надо было  посадить  65 тысяч. 

      В  это  время  прислали  из  области  нам  в  лесничество  на  должность  мастера  леса  молодого  специалиста  Виктора.   Людей,  смысл  жизни   которых   составляет  служение  идее  или  делу,   во  все  времена  было  не  густо.  А  уж тем  более  в  наше  товарно-денежное  время.

       Виктор   принадлежал  к  ним.  Читал  он  исключительно  специальную  литературу.  Говорить  с  ним  можно  было  лишь  о  санитарных  рубках,  рубках  ухода,  отводах,   лесосеках,  квадратах.  И  мыслил  он  только  в  этих  категориях.  Его  можно  было  разбудить  среди  ночи  и  спросить  о  кубаже,   на  что  сквозь  сон  он  отвечал,  что  две  лиственницы  в  отрубе  двадцать восемь  сантиметров  дают  кубометр  древесины.  И  засыпал   дальше.  И    снились  ему  исключительно   берёзки,  сосенки,  осинки,  листвянки.  А  вот  девушки  ему  не  снились.  Не  было  у  него опыта  общения  с  прекрасной  половиной.  Избегал.  Опасался.  Краснел.  И  вообще  главным  делом  считал  лесоустройство.  А  всё  остальное   -  глупости.  И  девушки  в  их  числе.

       После  посадки  саженцев  выдали  нам кое-какие  премиальные. Отмечали  портвейном.  И  пришла  кому-то  в  голову  мысль   исправить  слишком  однобокий  взгляд  на  жизнь  нашего  молодого  начальника.

      Была  здесь  одна   жрица  Оксана.  Красивая  деваха.  Кровь  с  молоком.  Слишком  облегчённое  поведение.  Сходили.   Привели.  Поставили  задачу. Объяснили  сложность.  Она  прониклась.  

       Большая  изба,  в  которой  помещалось  лесничество,  разделена  капитальной  стеной.  Вторая  половина  с  отдельным  входом.  Вот  в  этой  второй  половине  мы  и  оставили  мастера  леса   Виктора   и  Оксану.  Оставили  на  всю  ночь. 

      До  утра  в  служебной  половине  мы  пили  вино,  бренчали  на  гитаре,  травили  анекдоты,  вспоминали   разные  случаи  из  недавней  пожаротушительной  практики.  Смеялись.    Иногда  кто-нибудь  предостерегающе  поднимал  палец,  все  замолкали  и  прислушивались.  За  стеной  было  тихо.  Потом  начинал  бубнить  мужской.  Иногда  ему  отзывался  слабый  женский.  И  снова  тихо.

     Дождались  утра.   Идём    на  вторую  половину  к  «молодым».  Видим  такую  картину.   Кровать  заправлена  с  вечера.  Не  прикасались.   На  столе  недопитая  бутылка  портвейна,   кое-какая  закуска.  Уронив  голову  на  столешницу,  рыдает  Оксана.  Рядом  сидит  Виктор.  Нежно  гладит  по  плечу.  И  успокаивает.  Как  умеет  -   читает  ей  инструкцию:  действия  лесника  при  отводе  новой  лесосеки. Перед  ним  на  столе  листок  бумаги.  Читаем.  «Заявление.   Я,  такая-то  и  такая-то,  прошу  принять  меня  на  работу  лесником.  С  испытательным  сроком.  Число.  Подпись.»  Заявление  наполовину  залито  слезами  раскаявшейся  Магдалины,  наполовину  -  «Агдамом».

      .      Людей,  которые  способны  свою  жизнь  подчинить  идее,  мало.   Может  быть,  это  единственное,  что  у   нас  осталось.  Единственное  богатство,  которое  не  может  быть  переосмыслено  и  переоценено.  Таких  людей  надо  оберегать.  Пуще  алмазного  Фонда.

                                 О  ПОЛЬЗЕ  УМЕНЬШИТЕЛЬНЫХ   СУФФИКСОВ

        Эта  история  произошла  в  начале  восьмидесятых,  в  бытность  литературного  объединения  "Надежда",  руководимого  Василием  Григорьевичем  Никоновым. Мы  были  молоды,  азартны  до  жизни,  свято  верили  в  свою  литературную  звезду,  которой,  как  со  временем  оказалось,  у  многих  и  не  оказалось.

     Среди  прочих  был  и  А.Т., помешанный  на  декабристах  в  Забайкалье. Вся  остальная  жизнь,  если  она  хотя  бы  самым  дальним  боком  не  соприкасалась  с  декабристами,  его  не  интересовала. О  них  он  думал,  говорил,  писал, собирал  литературу,  газетные  вырезки,  и  однажды  так  глубоко  вошёл  в  тему,  что  выбраться  самостоятельно  уже  не  представлялось  возможным.  Для  этих  случаев  и  существуют  специальные  люди  из  ПНД (психоневрологического  диспансера),  что  в  Чите  по  улице  Амурской.

     Стоял  май. Полнолуние. Время  любовного  обострения,  обострения  творческого,  обострения  душевных  болезней.  На  правах  приятеля и  однокурсника  по  Иркутскому  университету  я  посещал  А.Т.  в  доме  скорби,  приносил  какие-то  скудные  передачи  и  вести  с  "воли". Запомнился  такой  случай.

       Мы  стоим  в  длинном  коридоре,  разговариваем. Дверь  в  палату  напротив  приоткрыта,  туда  только  что  доставили  пациента.  Белая  горячка.  Чабан. С  дальней  стоянки  то  ли  Нижнего,  то  ли  Верхнего (не  помню)   Дулдуруя. Поставил  за  печкой  бочонок  браги. Выпил  один  за  неделю.  Внушил  себе,  что  он  Иван  Иваныч,  заведующий  отделением  совхоза.  За  всю  свою  жизнь  чабан   дальше  родного  села  не  выезжал.  Из  начальства  знал  лишь  этого  самого Ивана  Иваныча  и  директора  совхоза,  которого  видел  дважды  на  собраниях. Дальше  по  иерархической  лестнице  шёл  Генеральный  Секретарь  ЦК  КПСС  Леонид  Ильич  Брежнев  и  сразу  за  ним  Бог.

      Чабан  недоволен  пренебрежительным  отношением  к  себе.  Требует  уважения,  которого  ему  так  не  хватало  всю  жизнь. Три  санитарки,  опытные  женщины,  повидавшие  в  этих  коридорах   Наполеонов  и  Лениных,  понимающе  переглядываются  и  начинают  подыгрывать.

      -  А  кто  это  к  нам  приехал!? -  сладким  голосом  начинает  петь  одна.

      - А  это  к  нам  Иван  Иваныч  приехал!  -  фальшиво  подхватывает  вторая.

      - Сейчас  Иван  Иваныч  в  кроватку ,  -  медово  выводит  третья  и  с  ненавистью  косится  на  дверь:  где  же  санитары?  Но  санитары  нарасхват  -  наплыв  пациентов. Санитарки  начинают  тянуть  время.

    -  Не  хочу  в  кроватку!  -  уросит  Иван  Иваныч, -  выпить  хочу!

      - А  что  будет  пить  Иван  Иваныч? Водочку?  Или  винцо?

      С  минуту  тишина. Думает. Морщит  лоб.

      - Спирт  буду!

     - Спиртик  будет  Иван  Иваныч!  А  чем  закусывать - грибочки  или  помидорчики?

     Опять  тишина.

      - Огурец!

      -  Мы  с  Ивана  Иваныча  снимем  сапожки,  снимем  портяночки... - начинает  первая  и  осекается,  видя,  с  каким  страхом  её  подруги  смотрят  на  грязные  сапоги,  в  которых  чабана  и  взяли  прямо  со  стоянки. Сапоги  эти  такого  огромного  размера,  что  дальше  начинаются  чемоданы.

       Тут  по  коридору  раздаются  шаги  и  в  палату  быстро  заходят  санитары. Обувной  размер   у  них  не  меньше  чабанского. Как-то  очень  скоро  находится  спиртик,  водочка  и  винцо. И  закусочка  есть  -  помидорчики,  грибочки  и  огурчики. Разувается  чабан  уже  в  воздухе...

       Никакой  поучительности  в  этой  истории  нет. Однако  с  тех  пор,  когда  в  обращении  ко  мне  начинают  появляться  уменьшительные  суффиксы  и  число  их   зашкаливает  разумные  пределы,  я  внимательно  оглядываюсь  по  сторонам:  вот-вот  должны   появиться   санитары.

                                                              ИЗ   ГОГОЛЯ

        Восемьдесят  какой-то  год.  Страна  трещит  по  швам. Цензуру  никто  не  отменял,  но  к  ней  приспособились.  Эзопов  язык  понятен  всем.   Работаю  литературным  консультантом  при  газете  "Комсомолец  Забайкалья".  Пользуясь  служебным  положением,  завожу  на  литературной  странице  "Гуран"  рубрику  "Из  записных  книжек",  в  которой  публикую  разные  крамольные  мысли.

    После  очередной  вольности  редактору  газеты  В.К.  лепят  выговор.  Меня  вызывают  в  обком  КПСС.  Происходит  разговор.

      -  О  чём  Вы  думали,  когда  писали  о  кубике  Рубика?

      Читаю  собственные  строчки:  "Зимним  вечером  своими  светящимися  окнами  большое  серое  здание  на  главной  площади  Читы  похоже  на  кубик  Рубика".

      -  О  кубике  Рубика.

     Разговор  глухого  с  немым.

      -  А  что  Вы  имели  в виду,  когда  писали  вот  это?

      Читаю:  "Кот  Матафон  до  того  обленился,  что  его  побила  моль".

      Надо  сказать,  перед  этим  первого  секретаря  обкома  КПСС   Матафонова   сняли  с  должности  и  на  его  место  из  Магадана   прислали  Малькова.

      Вопрос  повторяется:

      -  О  ком  Вы  думали,  когда  писали  про  кота  Матафона?

      -  А  Вы?

      -  .........................................................

      Немая  сцена  из  "Ревизора".

                                           СЕКРЕТНАЯ    ОПЕРАЦИЯ

        Восьмидесятые  годы.  Очередное  собрание  областной  писательской  организации. Дверь  в  кабинет  приоткрыта.  Всё  вижу  и  слышу.   Формальность  соблюдена.  Я  пока  не  являюсь  членом  Союза  Писателей   СССР,  поэтому  сижу  в  приёмной,  разговариваю  с  Наташей. После  Людмилы  Семёновой  она  бессменный  секретарь  и  бухгалтер  нашей  организации.  Жду  Бориса  Макарова,  чтобы  на  моём  "жигулёнке"  ехать  к  нему   в  Акшу.  По  дороге  решили  провернуть  одну  секретную  операцию.

     У  меня  кооператив  по  заготовке  лекарственных  трав.  Появились  первые  свободные  деньги. Но  ещё  нет  опыта,  нет  культуры  обращения  с  пачками  денежных  знаков. Да   и  откуда  взяться  этой  культуре  при  зарплате  корреспондента  в  девяносто  шесть  рублей? Ведь  всю  жизнь  жил  от  получки  до  аванса,  в  промежутках  перехватывая  по  соседям. Бориса  Константиновича  большие  деньги  смущают.  Он  долго  кряхтит,  мнётся,  потом  предлагает:

      -  Всё  равно  ты  эти  деньги  спустишь,  давай  хоть  одно  доброе  дело  сделаем.

      В  приёмной  запасаюсь  гербовым  бланком  Союза  Писателей  СССР. Дома  на  машинке  печатаю  самодельный  текст,  суть  которого  сводится  к  тому,  что  такие-то  и  такие-то,  то  есть,  мы  с  Макаровым,  уполномочены  Читинской  писательской  организацией  вручить  деньги  в  сумме  по  пятьсот  рублей  начинающим  талантливым  литераторам,  попавшим  в  трудное  материальное  положение  (  а  литераторы,  особенно  начинающие,  в  России  всегда  находятся  в  трудном  материальном  положении). Фамилии.  Адреса.  Вместо  нужной  печати  -  где  её  взять?  -  дышу  на  свою  и  оттискиваю  "кооператив:  "МЕДУНЕЦ".  Всё  равно  никто  читать  не  станет. Главное  -  гербовый  бланк  и  печать  на  виду.

      По  дороге  в  Акшу  уходим  с  трассы.  Находим  нужные  адреса.  На  лицах  недоумение.  Потом  -  радость.  Зарплата  за  полгода  -  это  не  шутка!  Стараемся  держаться  серьёзно. Требую для  отчетности  расписки,  а  для  пущего  веса  выписываю  расходные  кассовые  ордера.

      Секретная  операция  закончена. Расписки  и  ордера   рву  в  мелкие  клочки. Борис  доволен.  Он  улыбается.  Мы  заговорщецки  перемигиваемся.

      Включаю  последнюю  скорость.  Машина  летит. Колёса,  кажется,  не  касаются  асфальта.

      Спасибо  за  урок,  Борис  Константинович! 

                                          ВСЕМУ    ЕСТЬ   ПАРА

     Редакция  газеты  "Забайкальский  Рабочий"  практиковала  во  время  каждой  сельскохозяйственной   страды  выездные  бригады  в  районы  области.  В  бригаду  обычно  входили  два  журналиста,  фотограф  и     шофёр  на  редакционном  "уазике". Работали  совместно  c  районщиками.

     Одна  такая  бригада  во  время  очередной  посевной  работала  в  Акшинском  районе.  Конечно,  журналистов  интересовала  не  только  посевная:  писали  очерки  об  интересных  людях,  зарисовки,  делали  репортажи,  давали  различные  информации.  В  одну  из  поездок  по  селам  района  фотограф   Александр  Ульзутуев   возле  какой-то  фермы  сфотографировал  группу  доярок.

       Когда  вечером  в  редакции  "Сельской  нови"   он  проявил  плёнку  и  напечатал  фотографии,  как-то  сама  по  себе  затеялась  игра  ( не  без  возлияния,  конечно):  каждый  должен  был  выбрать  ту  женщину,  которая  ему  понравилась,  которая,  на  его  взгляд,  была  самая-самая... ( не  будем  давать  оценку  этической  стороне  ситуации).  Женщин  но  фото  оказалось  больше  мужчин. Позвали  из  типографии  наборщика,  печатника,  ещё  кого-то.

      В  результате  всяк  выбрал  по  своему  представлению  о  красоте,  по  своему  вкусу,    пары  составились,  не  случилось  наложений  и  повторений.  Без   пары  никто  не  остался...

      Всякому  живому  существу  под  солнцем  есть  пара.  Будь  то  человек,  мотылёк  или  ласточка.  Потому  что  без  пары  нет  смысла  приходить  в  этот  мир.  И  если  ты  по  своей   лени,  по  своему  нелюбопытству  не  нашёл  себе  пару,  виноват  только  ты.

      Пара  есть  обязательно.

      Ты  плохо  искал.

                                                        ВРЕМЯ

           Москва.   1980 год. 6 июня. День Поэзии. Вечером втроём - Людмила Ярославцева, Александр Шипицын и я - идём к памятнику Пушкину. Народу прилично. Люди  по  очереди поднимаются к подножию и читают стихи. Не больше двух стихотворений. Читают Пушкина или свои собственные. Некоторым не разрешают читать второе: свистом и гулом просят освободить место товарищу, который тоже интересуется.

   Доходит очередь до меня. Сильно волнуюсь. Читаю  недавно написанное. Голос  срывается:

 Так будьте же счастливы, звери, и птицы, и люди,

 Стрекозы в траве, золотые в прудах караси!

 Но полного счастья, но полного счастья не будет

 Ни завтра, ни после не будет его на Руси.

 Как пусто теперь, как тревожно и зябко, и сиро

 Отлитым в металл отшумевшим вождям.

 Недобрые люди, неясные люди, Россия,

 Проходят сегодня по Красным твоим площадям…

     Дочитываю ещё две строфы. До реакции понимаю, что дано добро ещё на одно. А надо помнить, что в те годы  вся  Россия и ездила за продуктами в столицу.   Начинаю читать своё последнее, написанное днями:

  Вертит головой на станции мужик босой:

  Ах, как пахнут поезда из Москвы колбасой!...

     Замечаю в толпе движение. Несколько человек в неприметных костюмах из разных мест начинают протискиваться к памятнику. Но те, кто стоит рядом всё понимают. Дочитать мне не дают - силой сдёргивают вниз, уводят куда-то в сквер. Увлекают за собой бегом. Перескакиваем чугунную ограду, лавируем между машинами. Оказываемся под сборными лесами, в которых стоит здание редакции газеты «Известия» - идёт ремонт.

       Два молодых человека. По виду - моих лет. Говорят, чтобы  на  метро  доехал до Новослободской. Там пересел на автобус (забыл номер), ехал до Добролюбова 18. Это общежитие литинститута. Они скоро будут. Сами возвращаются к памятнику.

       Их я не дождался. Но потом в институте видел, они учились на старших курсах. Мне даже называли их фамилии, только память не сохранила. А сам подойти к ним я постеснялся.

       Говорят, было застойное время.  Действительно, время было застойное. А ещё оно было интересное и весёлое. Доброе и неравнодушное. Было умное и любознательное. Время было серьёзное и работящее. Творческое и открытое. И для риска и подвигов место было. И  цены  были  другие: честь стоила  дороже  жизни.

     А теперь переведу на современный язык.

     Время было брутальное.

     Время было креативное.

     И время было адреналиновое.  

     А вот  гламурным  оно не было.

     Вот так!

                                                                 ЖИВ  ЕЩЁ!

   Расскажу  историю  одного  стихотворения  моего  товарища,  поэта  Виктора  Коврижника.

   У  первой смены заготовителей лекарственного сырья закончился отпуск, они вернулись в город – кто в редакцию  газеты, кто к своим литературным делам. Я поехал за очередной партией  отпускников, кажется, это были Николай Ярославцев,  Николай Додон,  Виктор Ланцов, Владимир Сиротенко, Сергей Леонов, кто-то ещё, уже не помню. Да ещё  места наших будущих работ надо было согласовать с пограничниками – на юго-востоке области районы сплошь пограничные, въезд только по пропускам. Поехал и задержался.  В пустом палаточном лагере  без продуктов и сигарет, проклиная судьбу и меня,  остались Виктор Коврижник  и телевизионщик Владимир Попов. Вот тут-то и прищучила их небывалая гроза.

             ГРОЗА

                              В.Г.Попову

И всё же гроза. И даурскою ночью

 Наотмашь хлестала деревья вода.

 За молнией молния. Дико. Наощупь.

 Палаточку нашу искала беда.

 Казалось: сейчас, не успеем и ахнуть,

 И лба окрестить, и вздохнуть  напослед,

 Как огненным росчерком молния махом

 Нам выпишет срочный билет на тот свет.

Всю ночь напролёт мы не знали затишья,

 Но в тысячный раз о пощаде скуля,

 Сквозь всю эту жуть я вдруг чётко услышал,

 Как плачут деревья и стонет земля.

 Коль стонет земля, то мужчина обязан

 Навстречу удару вставать во весь рост:

 Мы как-то с тобой это поняли  разом

 И выбрали самый отчаянный пост.

 Потом было солнце и утро, и небо,

 В котором парили, качаясь, поля.

 И пахла тугим поспевающим хлебом

 Родимая горькая наша земля.

 А мы с тобой спали, как в дальнем походе,

 Земля продолжала вращенье своё.

 Земля никогда не предаст нас, Володя,

 Лишь только бы мы не предали её.

                     ------

       Честное отличное стихотворение о мужском достоинстве.  Хотя никакого практического, да и любого смысла не было в том, чтобы торчать посреди прошиваемой молниями степи. В стихах вообще нет практического смысла, практический  смысл бывает  в действиях, а стихи – это поступок. После прочитанного хорошего стихотворения  целую минуту ты уверен, что теперь твоя жизнь изменится, всё будет иначе, потому что  как раньше жил, жить нельзя – ничего решительнее этого решения ты ещё не совершал в жизни. И совсем не важно, что уже через две минуты  ты в шлёпанцах прошаркаешь на кухню поставить чайник, а потом плюхнешься в продавленное кресло,  и твоя единственная, неудачная и никому ненужная жизнь  похлыняет дальше в беспросветное будущее,  но – спасибо стихотворению за это шевеление в душе, за эту минуту, которая напомнила тебе: ещё жив! Жив ещё!

                                                      ВЗГЛЯД

      Начало   восьмидесятых.  Очередное   собрание  писательской  организации.   По  обыкновению,   поэт  Борис  Макаров   звонил   мне   домой,  после чего  мы  встречались   в  гостинице  «Забайкалье»  или  у  меня  дома  на  Кочеткова  5.

     На  этот  раз   встретились   у  гостиницы.  Сухой  закон  ещё  не  вступил  силу,  как  и  не  вступил  в  силу  Горбачёв.  Спокойно  покупаем  две  бутылки  портвейна,  поднимаемся  к  нему  в  номер  на  второй  этаж.  Предчувствие  интересного  вечера  -  стихи,  разговоры  до  ночи…      Но  в  коридоре   нас  перехватывает   поэт  Арсалан  Жамбалон  и  зазывает  к  себе.   Отказаться  неудобно,   мы  заходим.

      В  номере  ещё  два  человека.  Буряты  преклонных  лет  с  внимательными  лицами.  Молчаливы.

      И  вот  тут  происходит  какое-то  непонятное   изменение  пространства.   У  меня   осталось  ясное   впечатление,   что  находимся  мы  в  очень  небольшом   помещении   без  окон.  Голые  стены.  Посередине   этой  каморы  квадратный  стол   без  скатерти,  включена  настольная  лампа.  Мы  ставим  на  стол  две  бутылки  портвейна.   Арсалан  Жамбалович   приносит  откуда-то  гранёные  стаканы.  Разливаем  вино.  Знакомимся.  Суровые  гости  молчат,  их  представляет  хозяин  номера:  бывшие  чекисты,  сотрудники   НКВД,  потом  -  КГБ,  сейчас  на  пенсии.

    Неуютное  тяжёлое  молчание.  Говорить  не  о  чем.  Молча  тянем  вино.  Пенсионеры  смотрят  на  нас  протяжно  и  внимательно.  И  без  того  узкие  глаза  сузились  до  чёрных  прорезей.   Давят  голые стены  без  окон,  давит  низкий  потолок.  Хотя  сейчас  понимаю,  что  среди  типовых  номеров  гостиницы  неоткуда   взяться  каморке  без  окон  два  на  два  метра.  Но  она  была,  я  готов  в  этом  поклясться!

      Арсалан  Жамбалович   тоже  чувствует   неуютность   ситуации,  вторично  наполняет  стаканы.  Также  молча  выпиваем  вино.  Опять  такой  же  долгий  немигающий  взгляд.

      Наконец,   один   барабанит   пальцами  по  столу  и говорит:

      - Да-а,  давно  я  не  видел  живых  писателей…

      Сумбурно   извиняемся,  быстро  покидаем  номер.  Долго  молчим.

      В  восьмидесятые  годы   такие  каморки   уже  можно  было   покинуть  быстро.

                               "Я,  ВИДИМО,  СЛИШКОМ  РУССКИЙ..."

                  (  Славянство  как  Вселенная  бытия,  быта  и  творчества  поэта  Михаила  Евсеевича  Вишнякова)

                                                           (отрывок)

      Пять  или  шесть  лет  назад  поехали  мы  с  Михаилом  на  мои  таёжные  зимовья.  Заседлали  лошадей,  поехали  верхами.

      На  время  таёжных  походов  Михаил  всегда  брал  пожилую  кобылу  Гнедуху. Полное  имя  её,  под  которым  она  записана  в  похозяйственной  книге  -  Рогнеда,  имя  половецкое,  как  у  супруги  князя  Владимира,  крестителя  Руси.  А  Гнедуха  -  это  так,  по-нашенски,  по-крестьянски.  Но  Михаил  почему-то  всегда   называл  её  "Худоба"  с  ударением  на  втором  слоге.  Хотя  худой  кобыла  никогда  не  была.

      У  Михаила  за  спиной  дробовик,  у  меня  -  пятизарядная  "фроловка".  Стоял  тихий  прозрачный  конец  августа.  На  еланях  -  сине-сизые  ягодники  от  спелой  голубики,  которая  осыпается  под  копыта  лошадей.  Взлетают  выводки  рябчиков,  провожаем  их  взглядами.  Дважды  поднялись  молодые  тетерева,  Михаил  пытался  скрадывать,  но  удачи  в  тот  день  не  было.

      Выехали  с  обеда  с  расчётом  к  ночи  добраться  до  первого  зимовья.  Дорога  дальняя,  продвигались  звериными  тропами,  где  и  вовсе  без  троп  по  едва  заметному  конскому  следу.

      Я  много  рассказывал  Михаилу  о  тех  местах,   где  в  силу  жизненных  обстоятельств  вынужден  был  провести  в  одиночестве  три  года.  Кормила  тайга  -  охота,  гриб,  ягода  да  маленький  огород.  Места  там  удивительные:  глухие  распадки,  непролазные  уремья,  скалы,  россыпи,  болота  -  за  три  года  встретил  лишь  одного  случайно  забредшего  охотника..  Поэтому  сам  на  солонцах  сидел  редко,  чаще  безбоязненно  настраивал  самострел.  Михаилу  очень  хотелось  посмотреть  эти  места.

      До  зимовья  было  ещё  далеко,  когда  небо  как-то  быстро  потемнело,  с  востока  потянулись  тучи,  подбитые  снизу тёмно-фиолетовой   ватой.  В  тайге  стало  тихо  и  тревожно,  как  перед  войной.

      Километрах  в  пяти  от  нашего  маршрута  находилась  старая  заброшенная  землянка,  как-то  случайно  я  набрёл  на  неё.  Жилым  не  пахло,  хотя  за  печуркой  лежали  заботливо  оставленные  дрова.  Жива  ли  она?  Ведь  прошло  несколько  лет.

      Поглядывая  на  изменяющееся  небо,  мы  посовещались  и  свернули  с  козьей  тропы.  Через  полчаса  удачно  вышли  на  нужный  ключ  с  осинами  в  полный  обхват,  вывершили  его  правым  бортом  и  оказались  на  заросшей  будыльником  площадке  перед  полуземлянкой-полузимовьём. Начинал  накрапывать  дождик.  Сёдла  и  перемётные  сумы  занесли  и  сложили  на  нары.

      Только  затопили  печурку,  как  за  дверью  ухнуло,  звякнули  стёкла.  Гром  ударил  ещё  несколько  раз  и  стих. Тропический  ливень  обрушился  на  тайгу.  Дверь  сама  приоткрылась,  и  смотреть  туда  было  страшно:   длинные  жгуты  ливня,  словно  чаща  ивняка,   шевелились  живой  стеной,  и  за  ними  ничего  не  было  видно.

      За  порогом  клубилась  мгла,  хотя  до  вечера  ещё  далеко.  Не  было  низа,  не  было  верха,  не  было  ясных  и  понятных  форм,  словно  мир  ещё  только  создавался.  И  предметы  не  имели  названия,  потому  что  никаких  предметов  ещё  не  было.  Не  было  на  земле  и  людей.  В  приоткрытую  дверь  старой  землянки  мы  видели  то, что  не  должны  были  видеть  смертные  -  первый  день  творенья.

      Иногда  клубы  темноты  относило  в  сторону,  и  из  невнятного  пространства  выступали  и  угадывались  уже  готовые  формы:  деревья,  навес,  стол...  А  то  в  мелькающих  разрывах  видны  были  наши  лошади. Бедные  животные  стояли  хвостами  к  ветру,  опустив  головы.  Но  тут  же  лохмотья  темноты  вплетались  друг  в  друга,  и  адская  круговерть  продолжалась.

      С  полчаса  мы  с  молчаливым  восторгом  смотрели  на  осмысленную  работу  первобытного  хаоса.  Потом  всё  стихло,  и  установился  ровный  рясный  дождь.  Ехать  дальше  сегодня  не  было  смысла,  надо  было  ночевать.  Михаил  занялся  дровами,  а  я,  накинув  дождевик,  нашёл  полянку  с  сочной  травой,  чтобы  хватило  до  утра,  и  привязал  лошадей.

      Печка  разгорелась,  зашумел  чайник. Переглянулись,  и  под  одобрительный  шум  дождя  достали  солдатскую  фляжку.

      И,  уже  не  сговариваясь,  как  свидетели  сотворения  мира  и  как  сопричастники  этому  таинству,  стали  говорить  о  времени.  Говорили,  что  хорошо  бы  хоть  на  минуту  оказаться  там  -  в  нашем  начале,  в  самом  начале  русского  летоисчисления  и  всё  это  увидеть  своими  глазами.  Какая  погода  была  в  тот  день?  Холодна  ли  была  вода  для  крещения?  Окунался  ли  сам  Владимир  -  для  примера  -  в  Днепр?  А  потом  подумали  и  решили,  что  тысяча  лет  для  истории  -  сущий  пустяк,  всего-то  сорок  поколений,  пять  из  которых  мы  знаем  лично: наши  дедушки-бабушки, наши  родители,  мы  сами,  наши  дети  и  наши  внуки.  Вспомнили  философа  Фёдорова  и  его  учение  о  моральном  долге  всех  живущих  перед  всеми  умершими,  и  решили,  что  это  очень  правильно  -  всех   воскресить.  И  Циолковского  вспомнили,  который  был  согласен  с  Фёдоровым  не  только  с  моральной,  но  и  с  практической  стороны:  Космос  -  штуковина  большая,  заселять  его  надо,  а  народу  мало,  значит,  надо  воскресить  всех  умерших.  И  мы  выпили  за  больших  русских  людей  -  Николая  Фёдорова  и  Эдуарда  Циолковского.

      И  от  этого  всеобщего  согласия  и  понимания  стало  тепло  и  уютно.  И  как-то  даже  места  в  землянке  стало   больше:  сначала  поместились  века  ближние,  потом  пошли  века  средние,  а  потом  и  вовсе  -  тысячелетия..  И  осталось  у  меня  впечатление,  что  к  ночи  в  землянке  появился  некто  третий:  бородатый  мужик  с  греческим  профилем,  без  возраста,  сидел  в  углу,  молчал  и  курил  "Приму",  а  Михаил  из  фляжки  подливал  водку  в  его  мятую  алюминиевую  кружку.  И  был  этот  мужик  подозрительно  похож  на  Хроноса.

      Дождь  шёл  до  утра.

      И  побывали  мы  на  Владимирской  горке.

      И  видели  крещение  Руси.

      И  Рогнеда  щипала  траву  неподалёку.

                     ---------------------

                                                        ЗАКОН   ЯЗЫКА

      Сидим   в  вагончике  Александра  Долбиева.  Летчики,  геологи,  путешественники.  Разговор   идёт   о  Монголии.  Каждый  из  нас  хотя  бы  однажды  там  бывал,  ещё  в  советское  время.  Каждому  есть   что  вспомнить.

    Запомнился   короткий  рассказ   штурмана  малой  авиации  Анатолия   Баньковского.   Читинский   авиаотряд   проводит   в   Монголии   аэрофотосъёмку.   Лётчики   в  свободное  время   в  Улан-Баторе   заходят   в   магазин   промышленных   товаров.   На   прилавке   огромный   чан,   под   ним   ценник   с   надписью   по-русски:  «Каструл».   Рядом   чан  поменьше   и   надпись:   «Каструлка».   Дальше  стоит   маленький   горшочек   и   табличка:  «Каструлчик».

       В  советское   время   почти   все   монголы   говорили  по-русски   или   понимали    русский  язык.  И  дело  не  в  этих  смешных   «каструлках»,   а   в  том,   как  правильно   монголы   понимали   законы   чужого  им  языка   и   использовали   суффиксы.

      Пусть  таких   слов   нет  в  нашем  языке,   но  ведь  суффиксы   применены   верно!

      Язык   правит   сам   собой.   Он   живёт  по  своим   внутренним   законам.   Иногда   новые   слова   создают   писатели.  Но  чаще   -   дети,  которые   не   знают   правил,   но   чувствуют   законы   языка. 

                                                                     ГОМО  МОБИЛЕ

        Есть    очень   редкая  категория   людей,  у  которых  вид  денег  вызывает  неудержимое  желание  куда-то  ехать.  Неважно,  куда  и  зачем.  Сумма  тоже  не  имеет  значения,   даже  рубль  может  стать  спусковым  крючком  к  движению.

     В  прежние  годы  в   Нер-Заводской   типографии   при  редакции  районной  газеты  работал  печатником  некто  Н.  Непьющий,  на  все  руки  мастер,  семьянин  примерный.  И  была  за  ним  эта  странность  -  тяга  к  движению. Стоило  ему  взять  в  руки  деньги,  как  в  его  глазах  появлялся   нездоровый  блеск.  Человека  словно  подменяли.

       Об  этом  знало  всё  село,  денег  ему  в  руки  не  давали.  А  получку  выдавали  его  жене.

      И  прислали  в  редакцию  молодого  специалиста,  бухгалтера.  И  никто  не  догадался  рассказать  ей  про  печатника  Н.  И  закончились  в  бухгалтерии  скрепки. И   во  время  обеденного  перерыва   подвернулся  этот  печатник  под  руку  молодой  бухгалтерше. И  дала  она  ему  рубль.  И  попросила  сходить  до  книжного  магазина…

       Выловили  печатника  Н.  через  две  недели.  Выловили  в  электричке  под  Новосибирском.

      Причём,  он  так  и  не   смог   объяснить,  куда  и  зачем  ехал.

       Объединившись,  такие  люди  могут  создать  новый  вид,  какой-нибудь  гомо мобиле.  Потому  что  остановить   их  нельзя.   И  они  могут  изменить  ход  цивилизации.

       Как  хорошо,  что   их  мало!    

                                                                ЗАЗЕРКАЛЬЕ

     На  днях  приехала  в  Тасей  погостить  наша  хорошая  знакомая.  Ксения  Георгиевна  Волченко.  После  института  по  распределению  уехала  в  Петропавловск-Камчатский.  Замужем. Семья.

            Два  дня  пробыла  Ксения  в  Тасее.  Смотрели  старые  фотографии.  Вспоминали  тех,  кого  уже  нет  с  нами.  В  разговоре  часто  звучало  слово  "Москва".  Оказывается,  в  Читу  из  Петропавловск-Камчатского  она  прилетела  через  Москву.  Так  значительно  дешевле.  Дорога  в  четыре  раза  длиннее,  а  билет  в  два  раза  дешевле.

      Окрепший  и  заматеревший  на  тасейском  парном  молоке,  тасейской  же  самогонке  личного  разлива  и  законах  здравого  смысла,  не  могу  понять  логику  рыночного  ценообразования.  Ксеня  в  который  раз  толкует  о  различных  авиакомпаниях... Речь  идёт  о  каком-то  Зазеркалье.  Вынужден  признать  собственное  скудоумие.  Сии  выкладки  мне  недоступны.

      Сегодня  Ксения  уезжает.  Надо  повидать  в  Чите  многих  знакомых,   одноклассников,  соседей.

    У  неё  билет  на  самолёт.  Ей  надо  возвращаться  домой  в  Петропавловск-Камчатский.

      Через  Москву.

      Неисповедимы  пути  твои,  российская  действительность!

                                                             КОШМАР

        Моего  пса  зовут  Кошмар.  Ему  десять  лет.  Восемь  из  них  он  главный  в  деревенской  собачьей  стае.  Роста  Кошмар  не  выше  детского  валенка, у  любой  среднерослой  собаки   он  спокойно  проходит  под  брюхом. Однако  авторитет  его  незыблем,  власть  в  стае  безгранична.

     Своему  невероятному  возвышению  Кошмар  обязан  случаю.

       Деревенские  собаки,  как  правило,  живут  вольно,  редко  какая  на  привязи. Был  в  деревенской  стае  и  вожак  по  кличке  Кайзер,  который  свою  должность  добыл  в  честных  драках  с  собаками.  Кайзер  победил  всех  -  как  самый  смелый,  самый  сильный,  самый  умный.

        Кошмару  исполнилось  два  года,  когда  он  увязался  за  мной  на  покос. На  большом  поле,  бывшем  колхозном,  а  теперь  заброшенным  и  ставшим  ничьим  или  общем,  что  на  Руси  одно  и  то же,  нарезали  покосы  по  количеству  голов  скота. Косили  все  хозяева. Кто  на  тракторе,  кто  на  конной  косилке,  запряжённой  парой  лошадок, кто  литовками  резали  свои  деляны  ровными  прокосами.  Последние  к  обеду,  когда  солнце  выпило  росу, отложили  косы  и  занимались  другой  работой: переворачивали  кошенину  в  валках  или  начинали  копнить. Все  деревенские  собаки  крутились  здесь  же, ловили  мышей,  гоняли  сусликов  и  занимались  разными  собачьими  делами.  На  соседнем  участке  косил  трактором  хороший  знакомый  с  дальней  улицы  -  Анатолий  Пельменёв.  Его  Кайзер  лежал  в  тени  под  кустами,  от  жары  вывалил  язык,  тяжело  дышал  и  лениво  следил  за  своей  стаей.

        Кошмар  никогда  не  подходил  к  деревенским  собакам, понимал,  что  его  физические  данные  приносят  ему  лишь  одни  огорчения.  Однако  в  этот  раз,  когда  громадный  Кайзер  заставил  себя  встать,  потянулся  и  лениво  направился  к  нам,  Кошмар  не  убежал.  Да  и  некуда  было  бежать  -  кругом  ровное  поле  с  редкими  кустиками  и  я  на  тракторе  с  косилкой. Наверно,  Кошмар  воспринял  трактор  как  свою  территорию, поэтому  решил  защищаться. Когда  Кайзер,  не  обращая   внимания  на  рычание  под  ногами  какой-то  мелочи,  взял  Кошмара  за  шкирку  и  стал  возить  по  земле,  как  неумелая  хозяйка  возит  тряпкой  по  полу,  тот  изловчился,  вцепился  в  вожака,  и  они  кубарем  покатились  под  полотно  работающей  косилки. Всё  случилось  так  быстро,  что  я  не  успел  отжать  сцепление... Острые  ножи  отсекли  пальцы  на  лапе  Кайзера.  Визг,  лай,  крики  хозяев,  кровь  на  траве,  лай  остальных  собак,  -  и  вот  поверженный  вожак  с  визгом  на  трёх  ногах  убегает,  а  на  нём  сидит,  вцепившись  в   густую  темно-коричневую  шерсть,  ошалевший  от  такого  поворота,  Кошмар.

       Кровь, нестерпимую  боль,  своё  быстрое,  непонятное  и  безоговорочное  поражение   Кайзер,  разумеется,  связал  с  Кошмаром.  И  сразу  же  ему  подчинился  -  покорно  склонил  перед  ним  шею.  Всё  это  произошло  на  глазах  ближнего  окружения  вожака,  таких  же  больших  и  сильных  псов.  И  все  они  медленно  подошли  к  победителю  и  по  примеру  Кайзера  кто  покорно,  а  кто  и подобострастно,  склонили  шеи.

       Кошмар  не  сразу   и  понял,  что  случилось.

       Вот  уже  восемь  лет,  этот  невзрачный  пёс,  сумевший  ловко  воспользоваться  ситуацией,  безраздельно  правит  деревенской  стаей.  Угроза  его  власти  возникла  лишь  в  прошлом  году,  когда  на  лето  в  деревню  приехал  мой  знакомый  Владимир  Размахнин  с  немецкой  овчаркой  -  кобелём  Фликом.  Флик,  ничего  не  знавший  о  своеобразии  местных  собачьих  выборов  во  власть,  сразу  решил  навести  порядок,  всё  поставить  на  место,  сделать  так,  как  испокон  ведётся  в  собачьем  мире  - наверху  стоит  мудрейший,  сильнейший, смелейший.  И  плохо  бы  пришлось  бедному  Кошмару... но  за  него  вступилась  стая.  Бедным  оказался  Флик. Это  походило  на  избиение  немцев  под  Сталинградом.  Особенно  беспощадно  рвали  немца  собаки  из  ближнего  окружения  Кошмара.

       Справедливости  ради  надо  сказать,  что  Кошмар,  добродушнейшее  существо,  своей  властью  не  злоупотребляет. Разве   иногда  поднимет  брыли  да  зарычит.  Всю  работу  вождя  за  него  выполняет  ближнее  окружение.  Стая  содержится  в  порядке  и  покорности.  Кайзер  постарел  и  отошёл  в  иной  собачий  мир.  Нет  уже  и  многих  из  приближённых,  кто  видел  невероятный  взлёт Кошмара.  Борьба  за  должности  идёт  на  нижнем  уровне,  среди  ближнего  и   дальнего  окружения.  Кошмара  вся  эта  возня  с  ротацией  не  касается  -  он  выше  мелкой  суеты.  Думаю,  править  Кошмар  будет  до  самых  последних  своих  дней.

        В  этой  истории  всё  правда  -  от  первого  о  последнего  слова.  Даже  имена  и  фамилии  действующих  лиц  я  не  стал  менять.  А  случилось  это  в  деревне  Тасей  Читинского  района.

         P.S. Иногда  стал  цеплять  Кошмара  на  цепь.  Может,  в  его  отсутствие  стая  поймёт,  что  что-то  не  так с  выборами в  собачьем  государстве.

                                                             БУКАШКИН

      Меня  иногда  ставят  в   тупик  некоторые  географические  названия.

      Недалеко  от  села  Акша  есть  озеро  Букашкино.  А  история  названия  уходит  назад  лет  на  сто.    Дело  было  так.

      Часть  сенокосных  угодий  Акши,  тогда  казацкой  станицы,  была  на  другой  стороне  Онона,   часть на  островах.  Широкая  долина  позволяла  Онону  иногда  менять  русло,  оставляя  после  себя  протоки,  старицы,  которые  со  временем  теряли  связь  с  главной   рекой.  Таким  образом   вдоль  главного  русла   постепенно  образовались   озёра  шириной  с   десяток  метров  и  в  длину  несколько  километров.   Жители  построили  через  эти  озёра-протоки  (по-местному  курьи)  мосты.

      Глубокой  осенью  с дальних  покосов  местный  крестьянин  Букашкин   вез  сено.  Озёра  к  тому   времени  замёрзли,  но  лёд  был  тонкий,  по  нему  ещё  не  ходили.  А  Букашкин  этот  был  хозяин  так  себе.  И  всё   хозяйство  у  него  было   тоже  так  себе.  Поэтому  на  середине  моста  лошадь  Букашкина  рассупонилась  - развязалась    сыромятная  бечёвка,  стягивающая  клешни  хомута.  Воз  с  сеном  остановился.  Букашкин  начал  затягивать  супонь,  которая,  конечно  же,  оказалась  гнилая,  порвалась,  и  крестьянин  Букашкин  слетел  с  моста,  пробил  головой  тонкий лёд   и  утонул.

       Озеро  это  стали  называть  Букашкино.  Со  временем  и  следующее   озеро  назвали  Букашкино.    Первое  Букашкино  и  Второе  Букашкино.  Говорят,  есть  даже   Третье  Букашкино.

      …  В  Забайкалье  жили  умные  энергичные  люди,  -  купцы,  промышленники,   просветители,  которым  было  не  всё  равно,  что  останется  после  них.  Трудами,  заботами  и  финансами  Шумовых,  Бутиных,  Второвых,  Кандинских,  Полутова,  Игнатьева,  Старновского,  Красикова,  Колеша  и  многих  других  наших  земляков  Чита  и  другие  забайкальские  города  обрели  неповторимый  архитектурный  облик.  Имена  наших  знаменитых  предков  никак  не  отображены  ни  в  топонимике,   ни  в  названиях  улиц  городов.  Зато  полно  разных   тупиковых,  кривых,   индустриальных,  магистральных,  строительных,  автогенных…

       Судьба  имени  умершего     зависит  от  воли  живущих.  И  имя  это  даже   после смерти  человека  может  работать  на  сегодняшний  день.

      Человек,  живущий  на  улице  художника  Кандинского, протопопа   Аввакума,  маршала  Жукова,  писателя Чехова,    Петра  Бекетова,       князя  Александра  Невского,   Алдара  Цыренжапова  - людей,  которые  ходили  по  земле  за  Байкалом,  -    человек  этот  будет  иначе  смотреть  на  жизнь,  иметь  другую  осанку,  нежели  человек,  живущий  на  улице  букашкина.  

                                                            СУТУНОК

      Есть  у  нас  в  Забайкалье   хитрый  и  жестокий  способ  охоты  на  кабана  -  на  сутунок,  часть  бревна,  большую  чурку.  Иногда  называют  «на  волокушу»,  иногда  говорят  «на  потаск»  с  ударением  на  «О».  Охота  вообще  вещь  жестокая, сам  провёл  в  тайге  не  один  год  -  и  на  промысле,    и на  любительской  охоте.  Но  у  кабана,  попавшего  на  потаск,  шансов  спастись   нет.

      На  хорошо  набитой   кабанами  тропе  ставят  петлю  из  мягкого  прочного  тросика.  Тросик  не  крепят    жёстко  за  ствол   дерева,   а  привязывают  к  доброй  чурке,  сутунку.  Силы   у  зверя  достаточно,  чтобы  иногда  рывком  порвать  даже  трос.  Или  же  перекрутить  его.  Чурка  же,  которая   волочится   за  попавшим  в  петлю  кабаном,  даёт  ему  обманчивую  свободу:  пусть  медленно,  но  он  продвигается. Далеко  он  всё  равно  не  уйдёт,  охотник  всегда  найдёт  его  по  широкому  следу,  напоминающему  просеку.  Чем  быстрее  бежит  зверь,  тем  больнее   бьёт  его  сутунок.

      Иногда  он  погибает  сам  -  от  боли,  голода,  ран,  отчаяния.   Но,  повторяю,  шансов  уйти  у  зверя  нет.

      В  восьмидесятые   годы  был  я  дружен  с  Сергеем  Т.  из  Ростова.  Работали  на  заготовке  лекарственных  трав,  вместе  начинали  первые  кооперативы.   Была  у  Сергея  одна  особенность  -  слишком  завышенная  самооценка. Гипертрофированно   завышена.  Не  имея  ни малейших  способностей  к  сочинительству,  он  писал  стихи,  поэмы,  рассказы,  романы,  писал  в  таких  количествах,  в  каких  это  может  делать  лишь графоман.  Не  стоить  и  говорить,  что  вся  продукция,  выходившая  из-под  его  пера,  была  литературно  беспомощна.  Сам  он  вполне  серьёзно  рассматривал   всё  написанное  как  заявку  на  Нобелевскую  премию.  О  меньшем  даже  разговора  не  могло  быть.  К  Нобелевской  премии  он  относился  настолько  серьёзно,  что   даже  составил  список,  на  что   он  потратит   полученные  деньги.

      Сергей  сменил  много  городов.  Он  убегал  от  жён,  менял   адреса,  менял  работу,  оставлял  друзей  и  знакомых,  много  раз  начинал  с  понедельника  новую  жизнь. Но  всегда  и  везде  возникали  у  него  старые  проблемы  -  нежелание  людей  признать  в  нём  литературного  гения.   Главную  свою  проблему  он  таскал  за  собой.   Сутунок  будущей  призрачной  славы  неумолимо  преследовал  его.

        Это  его  и  погубило.

        Иногда стоит оглядываться.

        У каждого свой сутунок...    

                                                          ОЦЕПЕНЕНИЕ

      Необыкновенно  тёплая  осень  1987  года.  Заготавливаем  корень  вздутоплодника  сибирского  в  Нер-Заводском  районе.  Лагерь  возле села   Поперечный  Зерентуй.  Писатель  Константин  Седых  в  романе  «Даурия»  вывел  эту  когда-то  большую  казачью  станицу  под  названием   Мунгаловка.

      К   началу   октября  на  прогреваемых  солнцем  скалах  появилось  множество  божьих  коровок:  чёрных,  красных,  в  крапинку,  коричневых,  с  побежалостью  и  пр. Никогда  мне  не  доводилось  видеть  их  в  таком  количестве  и  в  таком  многообразии.  Сидят  и  греются  на  солнце.  Подкинешь  с  ладони,  она  не  расправляет  крылья,  а  падает  на  камни.  Одна,  красненькая,  упала  и,  видно,  больно  ушиблась.  Какое-то  время  лежала  неподвижно,  потом  дёрнула  одной  лапкой,  другой,  потом  смешно  засучила  ими.  Я  подкинул  её  что  было  силы,  и  уже  перед  самой  землёй  она  полетела  -  неохотно,  криво,  безрадостно…

      Пытался  расшевелить  их   травинкой.   Но  предзимняя  заторможенность  была  сильнее.

      Есть  люди,  вся  жизнь  которых  проходит  в  сонном  оцепенении.

                                                    СЛЕД   ЧЕЛОВЕКА

      Шестидесятилетний  юбилей  писателя  и  поэта  Василия  Григорьевича  Никонова.  1981  год.  Официальная,  парадно-наградная,  шутейно-капустниковая   часть   отшумела  в  библиотеке    Пушкина.

      Застольно – раздольную  часть  отпели-отплясали  в  кафе  «Жемчужина»,  что  по  вечерам  лёгким  перемещением  ценников  превращалось  в  ресторан.    Когда  веселье  подкатилось  к  концу  и    приглашённые  начали  прощаться,  Василий  Григорьевич   подошёл  ко  мне,  тогда  начинающему  пииту,  члену   литературного  объединения  «Надежда»,  которым  он  руководил,  а  по  сути  возился  с  нами,  как  наседка  с  цыплятами,  и  негромко  сказал:  -  Ты  не  уходи!

       Так  впервые  оказался  я  в  доме  сталинской  постройки  по  ул.  Ленина,  где  на  первом  этаже  магазин   «Темп».   Чествование  юбиляра  продолжалось  в  домашней  обстановке,  в  кругу  друзей  и  родственников.  По  этому  случаю  Клавдия  Семёновна  с  дочерьми   произвели  на  свет  настоящее  чудо -  огромный  красивый  торт.  В  фильме  «В  джазе  только  девушки»  показан  гигантский  торт,   из  которого  выскакивает  танцовщица.  У  Никоновых  торт  был  чуть  поменьше,  но  сработан  искуснее.  Торт  этот  по  задумке  родных  должен  был  стать  подарком  юбиляру  и  ошеломлением  для  гостей,  чтобы вырвался  единый  выдох:  -  Ах!

        Вся  сложность  была,  чтобы до  поры  подарок  оставался  в  секрете.  Надо  было  найти  такое  ловкое  место  в  доме,  чтобы  убрать  торт  подальше  от  любопытных  глаз  и  оставить   его   в  прохладе.  И  место  такое  нашлось:  в  большой  прихожей  на  полу  в  углу  за  дверью. Кому  из  гостей  придёт  в  голову  заглядывать  в  прихожей  в  хозяйские  закоулки!  По  логике  всё  правильно.  Забыто  было одно:    друзья  юбиляра  -  поэты,  писатели,  художники  -  никакой  логики  в  жизни  не  придерживаются.

       За  столом   шутили,  смеялись,  поздравляли,  разговаривали,  выпивали.  Было  чудесно!  И  лишь  Тамара  Николаевна  Шавельская,  редактор  читинского  отделения  Восточно-Сибирского  издательства,  озабоченно   поглядывала  на  часы:  задерживался  её  муж,  замечательный  художник  Борис  Алексеевич  Чередник,  который  ещё  днём  уехал   на  дачу  откапывать  малину  и  должен  был  прямо  с  электрички   явиться  к  Никоновым.

       Наконец,  звонок!   Клавдия Семёновна  ушла   встречать  опоздавшего  гостя…

       В  прихожей   как-то  подозрительно  долго  стояла  тишина.  Отправились  туда  и  дочери  Василия   Григорьевича  -  Света  и  Лена.  Через  минуту  на  пороге   комнаты  появился  с  виноватой  улыбкой  неподражаемый    Борис  Алексеевич.  Перед  собой  он  гнал волну  хорошего  коньяка.  А  сам  всё  оглядывался  и  показывал  на  прихожую,  где  в  тихой  истерике  бились  женщины  Никонова:  художник  по  какой-то  известной  лишь  ему  причине  открыл  дверь  в  запретный  тупичок,  и  вошёл  сапогами  в  торт…

         Мог  быть  скандал.  Уж  чаепитие  могло  быть  испорчено   напрочь.  Но  тут,   перекрывая  невнятный  шум,  с  конца  дальнего  стола  поднялся   поэт  Михаил  Вишняков  и  громко  обратился  в  прихожую:

       -   Клавдия  Семёновна,  отрежьте  мне  кусок,  где  не  ступала  нога  человека!

      Общий  хохот  заглушил  последние  слова.

      Как  много  значит   вовремя  сказанное  умное,  доброе,  образное  слово!  Оно  может  спасти  любую,  казалось  бы,  безвыходную  ситуацию.

      Торт  оценили  по  достоинству,  разобрали  на  куски.  А  фразу  Вишнякова  растащили  на  цитаты,  и  в  разных  вариантах  она  еще  долго  жила  в  литературных  (и  не  только!)  кругах.

                                          ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ   СВИСТ

      Случилось  это  в  самом  начале  восьмидесятых  во  время  литературного  праздника   «Забайкальская  осень».  Праздники  эти   ещё  оставались  популярными,  ёщё  собирали  много  гостей  со  всей  страны,  ещё  вызывали  интерес  у  читателей,  но  уже  не  достигали   размаха  шестидесятых.  Поэтому   и    уровень   стал  пониже,  и  писатели  приезжали  пожиже.

      Москва   уже  не  присылала  в  качестве  руководителей  семинаров   больших  писателей  и  поэтов,  отправляла   литераторов   второго  или  даже  третьего  эшелона.

      По  обыкновению,  ставшему  традицией,  в  гостинице  «Забайкалье»  за  писательской  организацией   был  зарезервирован  номер  из  двух  комнат  -  то  ли  221,  то  ли  218.

      Собрались  гости,  хозяева  и  мы,  начинающие  поэты  и  писатели,  члены  литературного  объединения  «Надежда»,  руководимого   Василием  Григорьевичем  Никоновым.  Народу  -  битком,  дым  коромыслом.  Принесли  портвейн,  приличное  количество,  купленный  на  общественные  деньги.  Покупать  спиртное  входило в обязанности  литературной  молодёжи.  И  ничего  в  этом  не  было  ни   зазорного,  ни  постыдного.

        Разлили  в  гранёные  стаканы  вино.  Евгений  Евстафьевич  Куренной  на  правах  ответственного   секретаря  Читинской  писательской  организации  и  хозяина  праздника  произнёс  тост.  Выпили.  Поэты  по  кругу  стали  читать  стихи,  прозаики  что-то  говорили  или  произносили  тосты.  Мы,  начинающие,  читали  наравне  со  всеми.  А  надо  сказать,  что  на  то  время  состав  «Надежды»  был  сильным,  каждый  был  непохож  на  другого. Елена  Стефанович,  Николай   Ярославцев,   Анатолий  Дуров,  Леонид  Хазанов  с  его  бессмертным  «Всего  лишь   пни  -  попробуй  пни!»,  Сергей  Куц   и  много   других.  Московский поэт  Владимир,  фамилию  не  помню,   приглашённый  как  один  из  руководителей  поэтического  семинара,   как-то  очень  уж  внимательно  слушал  стихи  молодежи.  Потом  поведение   его  стало  странным   -  по  приближении    к  нему   очереди   прочитать  стихотворение,  он  начал  отодвигаться  от  неё,  а  потом  и  вовсе  унырнул  в  туалет.  А  когда  вернулся,  очередь  благополучно  его  миновала  и  ушла  дальше  по  кругу.  Однако  все  были  немного  раздосадованы   -  интересно  было  послушать  москвича.

       Опять   пошли  стихи,  тосты,  гранёные  стаканы.   И   чем   ближе   очередь  подходила  к  Владимиру,  тем  больше  он  беспокоился  и  напрягался.  И  вот  его  черед.  Он,  волнуясь,  берёт  свой  стакан,  встаёт  и  говорит    что-то  несусветное:

       -  А  можно  я  посвищу?

       В  номере   зависла  тишина.  Первым   понял  ситуацию   Евгений  Евстафьевич,  и  уже  хотел  было  прийти  на  помощь,  но  москвич  сам  пояснил,  что  серьёзно  занимался  художественным  свистом  и  просит   послушать  его.  А  тут  и  до  всех  дошло,  что  поэт-то  из  него   так  себе.  К  его  чести  он  оказался  умным  человеком  и  понял,  что   после  Ростислава  Филиппова,  Вильяма  Озолина,   Бориса  Макарова,   Михаила  Вишнякова,  даже  наших  начинающих  стихи  ему  читать  нельзя.

       Так  дальше  и  было:  доходила  до  него  очередь,  он  вставал,  давал  слабину  галстуку  и  начинал  свистеть.  Свистел  он  замечательно!  Такого  изумительного  свиста  больше  мне  слышать  не  доводилось.  И  потом,  когда  ездили  с  выступлениями  по  области,  он  стихов  не  читал,  а  свистел,  чем  срывал  оглушительный  аплодисмент  зала.

     И  на  семинарах  он  стихи  не  читал,  он  объяснял,  как  их  надо  писать.

     А  с  теорией  стихосложения  у  него  было  всё  в  порядке.

                                                    НЕОБЪЯСНЁННОЕ

      Иногда  случаются  в  жизни   вещи,  которые  объяснить  невозможно.  По  крайней  мере,  с  материалистической  точки  зрения.  Несколько  раз  происходило  такое  и  со  мной.

       Восемьдесят  пятый  год.  Конец  июля.  Еду  на  ГАЗ-67  выпуска  1943  года (который  всё  ещё  на  ходу)  с  покоса.  Везу  одноосный  прицеп  с  раскинутыми  бортами,  на  который  смётан  небольшой,  центнеров  на  пятнадцать,  зарод  сена.  Навстречу  попадается  сосед  на  тракторе.   Он  берёт  немного  вправо,  и  я  -  вправо.  Слева  русло  старого  ручья,  чистый,  веками  промытый,  песок. И  вот  в  этом  песке  мой  прицеп  вдруг  отцепляется.  Шкворень  непонятным  образом  выскакивает  из  крепления,  и  дышло  прицепа  зарывается  в  песок. Хотя  по  всем  физическим  и  механическим  законам  это  невозможно!  Поднимаю  домкратом  прицеп,  начинаю  искать  шкворень  или  по-деревенски  -  палец. Нет  нигде.  Ставлю  запасной. Выезжаю  на  дорогу.  Глушу  машину.  Возвращаюсь.  Сквозь  пальцы  просеиваю  песок.  На  коленях  утюжу  место  аварии.  Шкворня  нет! Опечаленный,  еду  домой  -  уж  больно  хорош  шкворень! И  в  меру  длинный,  и  в  фаркопе  не  хлябает.  Жалко!

       Назавтра  с  утра  возвращаюсь  на  то  место.  Приспосабливаю  сетку  от  панцирной  кровати,  кидаю  лопатой  на  сетку  песок.  За  день  просеял  русло  ручья.  Нашёл  ржавый  затвор  от  трёхлинейки,  наверное,  ещё  с  гражданской  войны.  Сковородку  с отливкой  «Артель №13. 1926 год». Пули. Гильзы.  Рожок  от  косилки. Ржавые  болты  и  гайки. Железный  наконечник  от  стрелы  -  это  ещё  с  тунгусских  времён:  наконечник  рассыпался  в  пальцах.  Шкворня  не  было…

       Прошло  одиннадцать  лет.  Все  эти  годы  я  каждый  день  проезжал  мимо  того  места  и  всегда  невольно  бросал  взгляд  на  желтый  песок. И  вот  однажды  утром  поехал  на  покос. Привычный  взгляд  на  песок.  Это  уже  как  ритуал.  Вечером  возвращаюсь  назад.  Смотрю!  -  на  том  самом  месте  лежит  мой  шкворень!  Я  даже  зажмурился. Остановился.  Осторожно  подошел.  Поднял. Мой! И  хоть  бы  где  ржавчина  появилась!  Вот где  его  носило  одиннадцать  лет?

       Объяснить  сие  я  не  берусь…

                                                        СЧАСТЛИВЫЙ    СЕРЁГА

        Июль  1987  года.  Сворачиваем  лагерь  возле  Поперечного  Зерентуя.  В  романе  Константина  Седых  "Даурия"  это  село  названо  Мунгаловка. В  начале  века  было  более  трёхсот  дворов. Церковь.  Богатая  казачья  станица. Сейчас  менее  тридцати,  у  половины  из   них  заколочены  окна.  Заборы  и  изгороди  пущены  на  дрова. Полный  развал.  В  скособоченном  магазине  на  полках  лишь  банки  с  морской  капустой.  За  семьдесят  лет  всё,  что  можно,  расказачено,  раскулачено,  разворовано,  пропито,  пущено  по  ветру  неразумными  детьми. Лишь  фамилии  остались  те,  старинные:  Чепаловы,  Козулины...

      Меняем  лагерь.  Рано  утром  переезжаем  на  ту  сторону  хребта  в  район  села  Георгиевка. Ищем  место  для  лагеря.  На  лошадях  подъезжают  местные  чабаны,  показывают  уютную  полянку  у  ручья.  От  них  же  узнаём  последнюю  деревенскую  новость:  чабан  Серёга   Макаров  заколол  кинжалом  волка. Зашёл  в  катон,  а  там  волк,  которому  некуда  было  деваться.  Волк  бросился  на  чабана,  который  просто  выставил  перед  собой  нож  (чабаны  старательно  называли  его  кинжалом)   и  надел  на  него  волка,  как  шашлык  на  шампур.

      Поставили  палатки.  Сколотили  кухонный  стол,  скамейки.  Натянули  над  ними  брезент. По  традиции  первый  день  на  новом  месте  уходит  на  обустройство  лагеря. Отдых. Других  выходных  за  сезон   не  предусмотрено.  Достаю  из  НЗ  ящик  портвейна.  В  стране  сухой  закон.  Добыть  такое  богатство  стоит  немалых  трудов  и  больших  связей.  Бригада  оживилась.  Заговорили  громче.  Посыпались  шуточки.

      И  тут,  как  чёрт  из  табакерки,  появился  неизвестный  человек.  Сначала  из  ивовых  кустов  показалась  лошадиная  морда.  Морда  была  хитрой  и  даже  имела  какое-то  глумливое  выражение.  Затем  над   ней  возник  и  сам  наездник. Худощавый  мужчина.  Лицо  смуглое.  Брацковатое.  Типичный  гуран.  Он  ещё  и  слова  не  сказал,  но  все  сразу  поняли,  что  это  и  есть  тот  самый  Серёга  с  кинжалом.

      Серега  увидел  ящик  с  вином.  Не  стал  суетиться.  Легко  спрыгнул  с  коня,  захлестнул  чумбур  за  куст, ловко  стянул  мунгальским  узлом.  Неспешно  подошёл.  Поздоровался.  Представился.  Кивнул  на  ящик:

      -  Наливай,  что  ли!..

      И  как-то  это  прозвучало  не  нагло,  не  обидно.

      Спрашиваю:

      -  Расскажи,  как  ты  его...

      Серёга  кивает. Протягивает  свой  "кинжал".  Нож  как  нож. Оттянут  и  кован  из  пальца   гусеничного  трака.  По  забайкальским  селам  у  каждого  мужика  есть  такой.  Есть  такой  и  у  меня.  Но  этот  "кинжал"  рассматриваю  с  особенным  интересом.

       Серёга  тем  временем  серьёзно  и  обстоятельно вливает  в  себя  кружку  портвейна. Закуривает  "Приму". По-хозяйски,  видно,  что  надолго,  устраивается  у  костра. Широким  жестом  приглашает  бригаду.  Когда  все  рассаживаются,  он делает  артистическую  паузу  и  с  выражением  произносит:

       -  Родился  я  в  тысяча  девятьсот  пятьдесят  третьем  году.  Родился  в  этом  селе...

      Мне  надо  отправляться  на  разведку  по  сопкам  с  правой  стороны  долины,  чтобы  определить  откуда  завтра  начать  работу,  получить  представление  о  плантациях  корня,  объёмах.  Охота  послушать  Серёгу,  но  смотрю  на  часы,  солнце  -  дело  к  обеду.

      Вернулся  часа  через  четыре.  Картина  у  костра  почти  не  изменилась. Рассказчик  и  слушатели  в  тех  же  позах.  Но  бутылок  в  ящике  значительно  убавилось.  Прислушиваюсь.

       -...развёлся  я  с  женой. А  тут  ещё  попался  с  мешком  пшеницы.  Дали  два  года.  Сидел  я, значит,  в...

      Наскоро  пью  чай.  Надо  успеть  обследовать  левую  сторону  долины.  Разведку  корня  я  никому  не  доверял,  от  разведки  напрямую  зависели  заработки  бригады.

      Возвращаюсь  уже  в   сумерках.  Приветливо  горит  костёр. В  ящике  грустит  одинокая  бутылка.  Блики  огня  невесело  играют  на  тёмном  стекле. Под  кустом  груда  пустой  тары. Утром,  глядя  на  неё,  Виктор  Коврижник  произнёс  лапидарно  и  афористично,  как  древний  римлянин:

      -  Нет  ничего  печальнее,  чем  вид  выпитых  бутылок.

      Ловлю  на  себе  вопросительные  взгляды.  Ладно!  Приношу  из  палатки  ещё  несколько  бутылок.  Оживление.  Рассказ  Серёги  приближается  к  сегодняшнему  дню.  Он  говорит  о второй  своей  отсидке. Беру  кружку,  присоединяюсь  к  бригаде.  Хочу  послушать  про  его  подвиг.  Но  у  Серёги  уже  нет  сил. Голова  его  клонится  на  бок.  Он  засыпает.

       Ребята  расседлывают  коня.  Укладывают  чабана  на  потник,  под  голову  пристраивают  седло.  Серёга  спит.  Во  сне  счастливо  улыбается.

      С  того  дня  прошло  много  лет.  Иногда  вспоминаю  то  счастливое  и  молодое  время.  Вспоминаю  и  счастливого  Серёгу.

      Почему  счастливого?

      Скажи  честно,  читатель. Положа  руку  на  сердце.  Когда  и  кому  ты  смог  хотя  бы  однажды  рассказать  свою  жизнь?  Рассказать  от  начала  до  конца.  Без  утайки.  Рассказать,  чтобы  тебя  не  перебивали. Чтобы  тебя  выслушали  без  фальшивого  интереса.

       Быть  услышанным...

                                                       ВЕНЕЦ     ПОЭТИЧЕСКИЙ

     Последние  числа  апреля  1981 года. Раннее  холодное  утро.  Стою  на  троллейбусной  остановке.  Рядом  со  мной  огромная  кадка  с  диковинным  деревом  лимонником,  которое  от  ледяного  ветра  пытаюсь  прикрыть  собой.  Вчера  мы,  журналисты  "Забайкальского  Рабочего",  провожали  на  новое,  более  тёплое   место  жительства  нашего  коллегу  Василия  Кустова,  человека  в  области  известного  -  он  вёл  в  газете  субботнюю страницу  "Пятый  угол",  писал  фельетоны  и  другие  ядовитые  материалы.

    Самые  стойкие  из  провожающих  остались  до  утра  в  пустой  и  гулкой  квартире,  где  стол,  по  причине  отправки  мебели  и  всех   вещей  контейнером,  был  накрыт  прямо  на  полу  на  газетах  собственного  производства.  Вконец  измученный  за  ночь   минералкой  разных  сортов,  вкатываю  в  полупустой  троллейбус  чёртову  кадку,  которую  заодно  с  ролью  ведущего  "Пятого  угла"  я  получил  в  наследство  от  Кустова.

     Притуливаюсь  на  сиденье,  но  уйти  в  забытьё  не  даёт  неотвязчивая  мысль,  чувство  невыполненного  долга.  На  днях  шестидесятилетний  юбилей  руководителя  нашего  литературного  объединения  "Надежда"  Василия  Григорьевича  Никонова.  Творческий  вечер  будет  проходить  в  Пушкинской  библиотеке.  Там  и  речи,  и  поздравления,  и  подарки.  Мы,  надеждинцы,  тоже  что-то  сочинили  в  стихах,  всё  это  будет  прочитано  со  сцены.  Но  я  понимаю,  что  нужен   какой-то  необычный  подарок,  какого  ещё  не  было.  Однако  ничего  путного  не  лезет  в  голову.  Взгляд  упирается  в  кадку  с  лимонником.  И  тут  каким-то  непостижимым  способом  выстраивается  труднообъяснимый  ассоциативный  ряд:  литература...стихи..лавровый  венок...Петрарка...Руфина... -  нет,  Руфина  не  отсюда,  Руфина  это  жена  Кустова ...Лаура...стихи...венок... И  взгляд  снова  останавливается  на  лимоннике.  Идея!  Лимонник  или  лавр  -  какая  разница,  вряд  ли  кто  из  забайкальцев  видел  живой  лавр,  разве  лаврушку  в   супе.  Лимонник  -  это  даже  интересно!  в  конце  концов, и  мы  не  петрарки!

     ...Венок  торжественно  водрузили  на  голову  юбиляра.  По  этому  поводу  было  много  шуток,  экспромтов,  всё  это  осталось  на  фото,  кадрах  хроники,  памяти  присутствующих. Это  так.  И  это  правда.  Но  это  не  вся  правда.  Был  ещё  один  венок,  о  котором  знают  лишь  несколько  человек  -  Анатолий  Дуров,  Николай  Ярославцев,  Геннадий  Кузнецов  и  автор  этих  слов.  Когда  мы  ободрали  с  лимонника  листья,  в  руках  остались  жёсткие  прутья  с  острыми  и  длинными  шипами.  Заплели  прутья.  Получился  венец.  Терновый  венец.  Не  сговариваясь,  как-то  так  само  получилось,  надели  этот  венец  со  страшными  шипами  на  голову  Елены  Стефанович.  А  когда  надевали,  кто-то  неосторожно  придавил,  и  острый,  почти  металлический  шип  поранил  кожу.  И  тонкая  струйка  крови  потекла  от  виска. Мы  смеялись...Мы  были  молоды  и  азартны  до  жизни,  а  потому  знаки  судьбы  воспринимали  через  шутку.

     ...Прошло  много  лет,  да  что  там  лет  -  жизнь  прошла.  Но  до  сих  пор,  когда  мы   встречаемся  с  Еленой,  я  вижу  этот  невидимый  остальным  венец  с  шипами. И  струйку  крови  вижу.  Она  так  и  пронесла  его  через  всю  жизнь.

                                                           ЭКЗАМЕН

    Участок   у  меня  большой.  Дом.  Три  огорода.  Ограда. Хозяйственный  двор.  Двор  для  техники.  Дворы  для  скота. Тепляк. Конюшня. Гараж.  Баня.  Мастерская.  Вагончик.  Второй  гостевой  вагончик. Амбар. Летняя  кухня. Вольер. Вторая  мастерская.  Вторая  летняя  кухня.  Сенник.  Второй  сенник. Ледник.  Склад  запчастей. Сарай  для  ящиков  с  книгами. Впритык  к  участку  -  баня  друга  Александра  Долбиева. Рядом  -  его  жилой  вагончик.

    Эти  перечисления  к  тому,  что  место  для  ночлега  или  жилья  найдётся  всегда. Поэтому  на  участке  всё  время  толкается  какой-то  народ. Зимой  это  чаще  всего  охотники  на  косулю,  зайца  и  боровую  дичь  (хотя  дважды  добывали  кабана). По  весне  и  осени  -  любители  вечерней  и  утренней  зорьки.  Рыбаки  и  пишущие  люди,  молодые  поэты  и  не  очень  молодые,  туристы,  искатели  приключений,  барды  и  люди  разных  других  профессий,  которых  нет  ни  в  одном  справочнике,  временами  населяют  этот  небольшой,  но  благословенный  кусочек  земного  шара. Одни  приезжают,  другие  уезжают. Если  человек  с  задумчивым  видом  бродит  и  смотрит  в  небо  -  поэт,  ищет  рифму.  Если  человек  с  задумчивым  видом  бродит  и  смотрит  по  ноги  -  рыбак.  Ищет  какую-нибудь  козявку  для  наживки.

     В  летние  месяцы,  грибные  и  ягодные,  приезжают  на  выходные  озабоченные  грибники  и  ягодники:  как  бы  погода  не  подвела.

     Есть  ещё  одна  категория.  Это  суровые  мужики  геологического  склада  характера,  прошедшие  огни  и  воды. Они  приезжают  сюда  для  одной  цели -  вдали  от  семейной  и  супружеской  опеки  попить  с  друзьями  на  природе  крепкого  чая. Чай  завозят  в  больших  количествах.  Но  до  утра  его  всё  равно  не  хватает.  Приходится  будить  продавщицу  местного  ларька  и  прикупать  одну-две  пачки,  потому  что  ещё  не  все  мужские  разговоры  переговорены.

     Впрочем,  часто  в  этих  суровых  мужиках  ипостасно  совмещаются  рыбаки,  охотники,  ягодники,  грибники,  замечательные  рассказчики  и  отменные  чаёвники.

      В  начале  прошлой  осени  (  это  фразеологическое  нагромождение  можно  заменить  одним  словом  -  осенесь)   приехал  ко  мне  побрать  бруснику  молодой  читинский  литератор.    Знаю  его  давно.  Мой  восторг  прошёл  мимо  его  стихотворного  творчества.   Ко  мне  в  Тасей  приехал   он  впервые.

     А  в  это  время  были  здесь  Александр  Долбиев  и  суровые  мужики  Кузьмич  и  Георгич.  Какой-то  ещё  народ  толкался  по  участку  взад-вперёд,  уже  не  помню. И  выпало  молодому  поэту  двое  суток  жить  рядом  с  этими  суровыми  мужиками,  которые    по  возрасту  ему  приходились  отцами.  Два  дня  брали  они  бруснику  в  хребте.  Готовили  еду  на  костре.  Выталкивали  из  грязи  "уазик".  Для  городского  жителя  впечатлений  -  выше  крыши.  Молодой  поэт  был  в  восторге.  Да  ещё  и  ягоды  набрал.

    На  второй  день  вечером  вернулись  из  тайги.  Пока  поэт  пересыпал  ягоду,  упаковывал  вещи,  подвернулась оказия   -  знакомый   ехал  в  город  и  согласился  захватить  молодого   поэта.  Тот  быстро  загрузил  вещи.  Мы  попрощались.  В  последний  момент  молодой  поэт  спохватился  и   просительно  обратился  к  водителю:

     -  Я  быстро  добегу  до  вагончика,  с  мужиками  попрощаюсь.

     -  Некогда!  Некогда!  Поехали!  Потом,  потом!

     Поэт  сконфуженно  умолк  и  захлопнул  за  собой  дверцу.  Машина  уехала.

     Я  нацедил  кувшин  парного  молока  и  понёс  мужикам  к  чаю.   В  вагончике  накрывали  на  стол.

     -  Ну  и  где  твой  поэт?  Мы  тут  ужин  приготовили,  ждём,  -  проворчал  Георгич.

     -  Уехал.  Машина  подвернулась.  Попутка.

     В  вагончике  стало  тихо.

     -  Как  же  так  он  не  попрощался.  Всё-таки  два  дня  из  одного  котелка  ели.

     -  Да  некогда  было,  -   начал  я  выгораживать:  -  Шофёр  торопился.

     -  Слабак  твой  поэт!  -  заключил  Кузьмич.  И  веско   повторил:  -  Слабак!

     -  Да  нормальный  он  парень,  прицепились. Вот  только  экзамен  не  выдержал.  В  последнюю  минуту,  -  задумчиво  произнёс  Георгич  и  уже  примирительно:  -  Ладно,  всякое  бывает.  Давайте  ужинать.

   Каждый  из  нас  сдаёт  экзамен.

    Всю  жизнь.

    И  каждый  день.

                                                          ЗОЛОТЫЕ   ЧАСЫ

         «Забайкальская  осень  -  78».  Открытие   таланта.  Семнадцатилетняя     Аня   Шайдонова   из   Курулги,  что  в  Акшинском  районе.   Пишет   короткие   миниатюры,  которые  нельзя  назвать   рассказами.   По   внутреннему    устройству   они   ближе    к   стихотворениям   -   лёгкие,  воздушные,  прозрачные,   пронизанные   светом.   Особой  философии   в  них  нет,  да  и  откуда   взяться  мудрости  в  семнадцать  лет.  Но   виден  большой   талант.  Её  жеребёнок  на  розовой  заре,  что  замечательно   выписан  в  одной  из  зарисовок,  до  сих  пор  у  меня  перед  глазами.

     Зал   библиотеки  им.  Пушкина.  Читатели.  Восторженные  отзывы.  Газеты.  Радио.  Телевидение.  От  читинской  писательской  организации  торжественно  вручают   смущённой  и  ошеломлённой  таким  вниманием   к  себе   девушке   золотые   часы  с  памятной  гравировкой.  Часы  почему-то  большие,  мужские.

    Тогда  такие  входили  в  моду.  А  может,   других  не  оказалось  в  продаже…

    Бутон  волшебного  цветка  так  и  не  распустился. Звёздочка  сверкнула  и  погасла.

    Сколько  таких  талантов  погибли  по  всей  стране   -  заласканные,  захваленные.  Погибли  под  грудой  слов  и  подарков,  погибли  в  крепких   объятиях.

    Если  в  зрелые годы  слава  уже  не  нужна,   то  в  молодости  она  смертельно  опасна.

    Всё  хорошо  в  своё  время. 

                                               ЯМКИ   НА   ПОЛУ

   Группу  писателей  пригласили  на  Петровск-Забайкальский  металлургический  завод.  После  выступлений  повели  по  цехам  с  экскурсий.  И  в  самом  конце  завели  в  небольшую  комнату  с  высоченным,  как  всегда  бывает  в  цехах,  потолком.  Окно  тоже  высокое  и  широкое  -  во  всю  стену,  но  двойные,  забранные  в  частый  переплёт  стёкла,  настолько  покрыты  копотью,  пылью,  грязью,  что  солнечный  свет  едва-едва  попадал  в  помещение. 

     Начальство  очень  гордилось  этой  комнатой.  Здесь,  на  одном  месте,  не  имея ни  одного  прогула  и  выговора,  сорок  лет  трудился  слесарь  -  и  начальник  цеха  называет  фамилию.  На  одном  месте  -  это  в  прямом  смысле,  и  он  показывает  на  две  ямки  в  каменном  полу.  Я  присматриваюсь.  Действительно,  они  похожи  на  следы  человека,  только  размытые,  нечёткие.  По  углам  комнаты  кучами  навалены  железки.    Это  треугольники  размером  со  спичечный  коробок,  выбитые  из  полосового  железа…

    Экскурсия  ушла  дальше.  А  я  ещё  какое-то  время  оставался  и  всё  смотрел  на  эти  ямки  на  полу.  Хотелось  представить   рабочий  день  этого   слесаря.

    Вот  он  приходит  утром  на  работу.  Надевает   фартук.  Садится  на  чурку  перед  наковальней.  Расставляет  ноги  в  сапогах,  и  ноги  удобно  попадают  в  свои  следы,  за  годы  вышарканные  подковками.  Берет  полосу  железа  и  тяжёлым  молотком  начинает  выбивать  треугольники,  похожие  на  косынки.  Над  ним  горит  тусклая  лампочка.  Потом  снимает  фартук,  идёт  на  обед.  Потом  возвращается,  снова  надевает  фартук…  И  так  все  сорок   лет.  Потом  его  провожают  на пенсию,   дают  какую-нибудь  награду.  И  вскоре  он  умирает.  И  остаются  после  него  две  ямки  в  каменном  полу,  да  кучи  никому  не  нужного  железа  по  углам.  Потому  что  за  стеной  установили    автомат,  который   штампует  эти  косынки  за  день  в  таком  количестве,  которого  слесарю  не  сделать  за  год.  А  рукодельные  косынки   всё  равно  не  имеют  той   точности,  поэтому,  скорее  всего,  их  свезут  в  металлолом…

    На  пороге  я  задержался  и  ещё  раз  посмотрел  на  следы  человека  на  каменном  полу. 

                                          ПЕЧЁНАЯ   КАРТОШКА

      2001  год.   Средь  бела  дня  у  соседки  Марьи  Ивановны  Андреевой  загорелся   дом.  Новый.  С  месяц  как  отстроенный.   Загорелся  от  неправильно  поставленной  трубы.  Люди  мечутся, но  подступить  боятся:  шиферные  листы  на  крыше  взрываются  с  такой  силой,  что  осколки  свистят  над  головой  и  вонзаются  острыми  краями  в  соседние  постройки.  Как  только  мы    с  соседом   Валерием   Степанычем  на  тракторах   подвезли  ёмкости  с  водой,  крыша,  выметнув  стропила,  рухнула  внутрь  дома.      Люди  выстроились  в  две  цепочки,  передают  вёдра  друг  другу – одни  заливают  огонь,  другие  обливают  ближние  постройки,  которые  от   жара   начинают  дымиться.

     Сбили  основное  пламя.  Мужики  начинают  растаскивать  баграми  сруб.  Через  час  с  огнём  было покончено.  Только  белый  пар  вперемешку  с  синим  дымом  поднимается  к небу.  Вкусно  запахло    -  запеклась  картошка,  недавно  спущенная  в  подполье,   весь  зимний  запас.

    Степаныч  завёл  свой  трактор,  я -  свой.  Подходим  к  Марье  Ивановне.  Утешаем.  Мол,  перезимовать  можно  в  тепляке,  а  с  картошкой  поможем,  поделимся.

     Собираемся  уезжать.  Однако  мужики  стоят,  курят,  не  уходят.

     -  Ну,  чего  вы  стоите,  пойдём!

        Из  толпы  кричат:  -  Да  погоди  ты,  Степаныч!  Мы  же  тушили,  Марья  Ивановна  должна  нам  угощенье  выставить   и  это  самое…  Показывают    оттопыренный  мизинец  с  большим  пальцем.

      Марья  Ивановна  всё  слышит.  Растерянно  и  виновато  кривит  улыбку.  Я  не  могу  видеть  её  жалкое лицо.  Отворачиваюсь.  Степаныч  матерится,  Плюёт  под  ноги,  демонстративно растирает   сапогом.  Уезжает.

    Уже  другими  глазами  я  смотрю  на  мужиков. 

    Что-то  случилось.

    За  десять  лет  новой  жизни  внутри  сломалось    невидимое,  но  главное.

    То,  без  чего  мы  становимся  другим  народом.

                                          ПУГОВИЦЫ  ОТ  КАЛЬСОН

     Водокачку  в   деревне  ставили  всем  миром,  вскладчину.  С  каждого  дома,  коих  насчиталось  пятьдесят  три,  решили  собрать  по три  тысячи  рублей  -  без  разницы,  живёшь  ли  ты  в  деревне  круглый  год,  приезжаешь  на  лето  или  бываешь на  своей  даче  редкими  наездами.  Деньги  было  поручено  собирать  мне.  Я  завёл  толстую  тетрадь,  копировальную  бумагу,  чтобы  выдавать  расписки  за  сданные   деньги.

     В  день  выдачи  пенсии  потянулись  ко  мне  старушки.  А  за выходные  дни  деньги  сдали  почти  все  «городские».  Остался  один  сосед   Ф.,  что  живет  через  дорогу  наискосок.  Ему  лет   пятьдесят,  он  только  что  по  выслуге  лет   вышел  на  пенсию:  руководил  в  городе  крупной  силовой  структурой,  человек  обеспеченный.   Я  захватил  тетрадь   для  расписок  и  пошёл  к  нему.

     У  Ф.  очень  светлые,  даже  белёсые глаза.  Глядя  в  них,  не  могу  избавиться  от  навязчивого  чувства,  что  они мне  что-то  напоминают.  Объясняю  ему  цель  прихода.  Ф.  понимающе  хлопает  по   карманам  и,  почему-то  обращаясь  ко  мне  на  «ты»,  говорит:

    -  Конечно!  Ты  пока  пиши  расписку,    у  меня  только  одна  тысяча,  я схожу  до  соседа,  возьму  у  него.  А  как  поеду  домой,  две  тысячи  завезу  тебе. Идёт?  -  и  смотрит  на  меня своими  светлыми  глазами.

     -  Ладно,  -  говорю  и  подаю  ему  расписку.  Копию  оставляю  в  своей  тетради.

     К  вечеру  машина  Ф.  тормозит  возле  моего  дома.  Сигналит.  Выхожу.  Ф.  приспускает  стекло  и  говорит:

   -Нет  у   него  сейчас  денег.  Да  ладно,  я в другой  раз  завезу,  ты  не  волнуйся.

    А я и  не  волнуюсь,  жду  другого  раза.

    В  следующий  приезд  Ф.  катит  мимо  меня,  не  останавливается,  не  здоровается.  Иду  сам.  Напоминаю  про  долг.

    -  Какие  две  тысячи?  -  удивляется  Ф.  -  Ты  же   сам  мне  дал  расписку, где  чёрным  по  белому  написано,  что  я  сдал  на  строительство  водокачки  три  тысячи  рублей,  -  вот  расписка. И  он  достаёт  из  кармана  бумажку.  -  И  у  тебя   такая  есть.  Ты  просто  забыл.

    И  спокойно  смотрит  на  меня  своими  светло-мутноватыми  глазами.  И  тут  до  меня  доходит,  на  что  похожи  его  глаза  -  на  пуговицы  от  солдатских  кальсон. Где-то  мне  встречалось   это  выражение.  Но  точнее  не   скажешь.

     В  них  нет насмешки,  нет  радости,  что  обманул  меня.  В  них  нет  никакого  чувства.

    Как  в  пуговицах. 

                                                             БИБЛИОТЕКА

     Ставлю  сруб  под  библиотеку.  За  жизнь  книг  накопилось  великое множество  -  и  покупал,  и  выписывал,  и  ночами  в  очереди  стоял,  и  на чёрном  рынке…  Длинный  сарай  забит  до  крыши  ящиками  с  книгами.  И  дома  -  все  шкафы.  И  на  веранде.  И  летняя кухня  вся  завалена.  Загрузил  школьный  автобус  для  школы.  Отправил  для  сельской  библиотеки.  Но  книг  не  убавилось.

       И  вот  решил  поставить  большой  дом  под  библиотеку.  Тюкаю   плотницким  топориком,  выбираю  в  бревне  паз.  А  настроение не  очень.  Потому  что  понимаю,  что  в  умирающей  стране,  в  умирающей   деревне  моя  библиотека  никому  не  нужна.  Но  ведь  и  книги  так  не  оставишь  -  дом  им  нужен.

     И  вдруг  слышу  далёкий  гул.  Раньше  прямо  над  деревней   проходил  маршрут   военных   самолётов  на  полигон,  разные  упражнения  они  там  отрабатывали  -  бомбометания,  пикирования,  воздушный  бой.  Но  за  двадцать   лет  ни  один  самолёт  не  пролетел  над  деревней.   Двадцать  лет  над  деревней  висела  мёртвая  тишина.  А  на  полигоне  поднялся  молодой  лес.

     Поднимаю  голову.  В  сторону  полигона  идут  друг  за  другом  шесть  военных  вертолётов.  Чуть  погодя  их  догоняет  верхним  эшелоном  звено  истребителей  и,  оставляя  звук  далеко  позади,  скрывается  за  дальним  хребтом.

    Вот  оно  как!  Вот  это  да!

    Вся  деревня  высыпала  на  улицу,  головы  задрали.  Мальчишки  руками  машут.  Мужики  курят.  Старики  молчат.  Все  в  небо  глядят  -  на  вертолёты.

    Веселее  затюкал  мой  топорик.

    Часа  через  два  снова  гул,  и  обратным   порядком  вся  эта  военная  сила  идёт  над  деревней. А  их  уже  ждут  -  в  небо  смотрят.

     Назавтра  я  с  утра  на  срубе.  В деревне  волнение,  люди  все  на  улице,  кто  чем  занимается. Домой  не заходят.

     Опять  гул.  Только  вертолётов  уже  двенадцать,  а  истребителей   три  звена.

     У  людей  на  душе  праздник,  какого  уже  двадцать  лет  не  было!

    Летайте  почаще,  хоть  каждый  день,  миленькие!  Жгите  свой   керосин  -  не  жалко.  Вы  только   летайте,  а  мы  здесь  и  библиотеку  построим,  и  всё  остальное…

                                     К О Г Д А        Л Е Т Е Л А     П А У Т И Н А. . .

      Двадцатые  числа  сентября.  Картошку  выкопали.  Ботва,  собранная  в  кучи,  уже  подсохла.  Дни  стоят  тихие  и  солнечные,  как  соты.  Там  и  сям  поднимаются  вертикальные  дымы  -   жгут  ботву.  Непривычно  чёрная  земля  по огородам  затянута  длинными  серебряными  паутинками  -  такими  тонкими,  что  ловить  ими  можно  разве  что  микробов.

    Жгу  ботву  и  я.  Перенёс   её  в  одну  большую  кучу,  поджёг,  вилами  пошевеливаю  сухие  стебли,  помогаю  огню.

    Мама  собралась  к  соседке  -  сегодня  почтовый  день,  а  в  доме  Галины  Алексеевны   выдают   пенсии  и  разную  корреспонденцию.

  Ботва  даёт  густой,  с  мутно-жёлтыми  жгутами,  дым,  который быстро  переходит  в  прозрачное  пламя.  Через  него  видны  искривлённые  соседние  дома  и  забор.

   Мама  доходит  до  угла  и  оборачивается.  Я  вижу  её  через  дрожащий  воздух  костра.  Фигурка   в  сером  отцовском  пиджаке,  тёмной  юбке  и  войлочных  сапогах  начинает  расслаиваться,  плавиться,  утончаться  и  подниматься  над  землёй.  Напоследок   мама  зачем-то  машет  мне  хозяйственной  сумкой.  Её  силуэт  искривляется  и  окончательно  растворяется  в  пространстве…

    Мама  умерла  через  два  года.  Но когда  вспоминаю  её  уход,  перед  глазами  встают  не  мартовские    похороны,  а  тот  солнечный  и  прозрачный  осенний  день. 

    Уходить  так  и  надо  -  тихо  и  не больно.  Как  уходит  день.  Как  догорает  костёр.  Как  птица  уходит  в  небо  и  растворяется  в  нём.

   И  остаётся  свет. 

                                                  О Н И        С В Е Т И Л И С Ь !

      Начало  сентября.  Дни  стоят  тихие,  солнечные,  прозрачные.   Сегодня  открывается   литературный  праздник  «Забайкальская  осень  -  2014».  В  библиотеке  им.  Пушкина  проходят  встречи  с  читателями,  семинары,  выступления.

   Я  опаздываю.  На  остановке   «Цирк  «Шапито»  останавливаю   маршрутку,  которая    идёт  каким-то  длинным  и  загогулистым  маршрутом:  сначала  к  телецентру,  потом  к  Старому  кладбищу  возле  Кинопроката,  потом  ещё  куда-то…  Понимаю,  что  к  началу  семинара  мне  не  успеть.

      В  центре города  маршрутку  останавливает  молодая  семейная  пара. Он  -  высокий,  загорелый,  русые  волосы  слегка  вьются.  Она   стройная,  черноволосая,  черноглазая.   У  него  на  руках  ребёнок,  ребёнку  месяца  три-четыре.  Молодые  смотрят  на  малыша  и  улыбаются. Это  даже  не  улыбка  -  их  лица  светятся. Потом  смотрят  друг  на  друга,  словно  благодарят  и  мир  и себя  за  это  чудо.  И  тот  же свет  идёт  от  них.  Она  смущается    и  прикрывается  ресницами.

   Все  пассажиры  смотрят  на  них.  Но  смотрят  украдкой,  чтобы  не  вспугнуть  чужое   счастье.  Какой-то  балбес,  говорящий  громко  по  сотовому  телефону,  отключает  сотик,  прячет  его  в  карман  и  тоже  смотрит  на  счастливых  родителей.

   От  них  идёт  ровный  и  надёжный  свет. 

   Я  смотрю  на  них  и  не  хочу  думать,  что  впереди  их  ждут  не  только  такие  солнечные   дни.

    Но  сейчас  -  только  солнечные!

    В  библиотеку  я  опоздал.  Но  опоздал  совсем  на  чуть-чуть…

                                                               ПРОГРАММА

   Купила  жена  Наталья  Алексеевна  стиральную  машинку.   Автомат.   Для  сельской  местности.  К  задней  стенке  крепится  большой  капроновый  бак  для  воды.   Который  надо  наполнить  вёдрами.  А  так  всё  как  у  обычной  машинки.  Наталья  Алексеевна  закладывает  бельё,  выбирает  программу,  включает,  на  панели  начинают  мигать  разноцветные  огоньки  -  процесс  пошёл.

    Много  раз  видел  я,  как  умная  машина  работает: нагревает  воду,  добавляет  стиральный  порошок,  крутит  барабан,  стирает,  отжимает,  полощет,   выжимает,  при  этом  всё  время  про  себя  что-то  бормочет.  И  решил  я  помочь  машине.  Думаю,  зачем  заливать  холодную  воду,  если  в  бане  есть  теплая.  Машине  не  надо  будет  греть  воду  до  нужной  температуры,  да  и  экономия  электроэнергии.

   И взял  я  ведра.  И  натаскал  в  капроновый  бак  тёплой  воды.  И  жена  выбрала  программу.  И  включила  машину.  И  машина  не  включилась.

     Сначала  она  с  минуту  думала.  Потом  внутри  что-то  щёлкнуло  и  беспорядочно  замигали  разноцветные  огоньки.  Потом  всё  замерло.  На  какое-то  время  машина  впала  в  ступор.  А  после с  машиной   случилась   истерика:  щёлкало,  гудело,  мигало,  дёргалось,  но  машина  не  включалась.  Произошёл  сбой  программы:  машине  надо  было  нагреть  воду  до  нужной  температуры,  но  вода  уже  была  нагрета,  а  без  первой  операции  машина  не  могла  включить  следующую.  Она  попала  в  нестандартную  ситуацию  и  не  знала  как  себя  вести.

   Пришлось  обесточить  машину.  Часа  за  три  вода  остыла.  Потом  машина  её  нагрела,  счастливо  заурчала-замигала  и всё  пошло  по  заданной  программе.

   Встречаются   люди,  очень  похожие  на  такую  машину.  Они  живут   по  раз  и  навсегда  установленной  программе.    Школа .  Институт.  Работа.  На  работу  одним и  тем  же  маршрутом.  Домой    -  той  же  улицей.  Старые  анекдоты,  старые  шутки,  избитые  разговоры.  Для  них  попасть  в  незнакомый  переулок  -  ступор.  Оказаться  в  новой  ситуации  -  истерика.  Конец.  Гибель.

   Дело  не  в  том,  что  есть  такие  люди.  Они  были  всегда.

   Но  в  последнее  время  их  стало  катастрофически  много.

   Словно  кто-то  невидимый  включил  известную  только  ему  программу.

                                                ГОРНЯК    ФИТИН

     Взрывному  делу,  проходке  канав  и  шурфов  и  многим  разным  премудростям  геологической  и  таёжной  жизни  учили  меня  разные  люди,  в  том  числе  и  горняк  Фитин.  И  была  у  горняка  Фитина  одна  странность,  один  пунктик,  что  ли.  Об  этой  странности  знала  вся  Верхне-Каларская  геологическая  партия,  и  все  над  горняком   добродушно  посмеивались.

   После  обеда  в  тайге,  который  традиционно  состоял  из  банки  тушёнки,  сгущёнки  и  ещё  чего-нибудь   из  консервов,    горняк  Фитин  все  пустые  банки  обжигал  в  костре,  а  затем  прикапывал под  какой-нибудь  выворотень   или  камень.  Если  же  обходились  без  костра,  всухомятку,  горняк  Фитин  всё  равно  собирал  банки,  прикрывал  их  крышками  и  тщательно  где-нибудь  прятал.

   - Анатолий  Фёдорович,  зачем  это?

   -  Молодой ты,   глупый,  не  понимаешь  -  зараза  там,  микробы  разные.  Насекомые по  всему  миру  отсюда  заразу  разнесут…

    По  убеждению  горняка  Фитина  все  беды,  неполадки,  неувязки,  болезни,  войны,  природные  катаклизмы  и прочие  напасти  на  планете  происходили  именно  по  этой  причине  -  по  причине  открытых  консервных  банок.

    Как  астроном  уверен,  что  Земля  вращается  вокруг  Солнца,  так  и  Анатолий  Фёдорович   свято  верил  в свою  теорию.  Затонул  теплоход  «Нахимов»,  случилась  трагедия  с  подводной  лодкой  «Комсомолец»,  развязали  США  программу  «звёздных  войн»,  произошло  землетрясение  в  Спитаке  -  горняк  Фитин  выстраивал  логическую цепочку  от  консервной  банки.  Логика  была  железной,  доказательства  убийственны,  звенья цепочки  смыкались  так  плотно,  что  не  оставляли  просвета  для возражений. 

   Эта  странность  стала  притчей  во  языцех  и  поводом  для  насмешек  за  глаза.  Признаюсь,  я  тоже  про  себя  посмеивался   над  фитинской  теорией.  Тогда.  А  теперь  мне  уже  не  смешно. Потому  что  с  тех  пор  прошло  много  лет,  которые я  постарался  прожить  внимательно.  И  которые  убедили меня  в  правоте  рабочего  человека,  горняка  Фитина.

   Всё  в  этом  мире  -  видимом  и  невидимом  -  связано  непонятным  образом.  Как  грибница  под  ногами  всё  пронизано   невидимыми  нитями  следственно-причинных  связей,  которых  триллионы  и  триллиарды  и  которых  нам  никогда  не узнать.

   Книга,  стихотворный  сборник  -  талантливый  или  бездарный,  выпущенный  в  свет,  незаметно,  но  неотвратимо  меняет  общий  миропорядок.  В  ту  или  другую  сторону.  Как  меняет  его  спетая  песня,  музыка,  телепередача,  высказанные  и  невысказанные  мысли  и  другие  результаты  физической  и  духовной  деятельности.  Эти  изменения  нельзя  измерить  на  весах,  но  эти  изменения  чувствуют  все.  Постепенно  они  накапливаются,  проходят  невозвратную  точку  и  выстраивают  новое  мировоззрение  с  новыми  моральными  ценностями.  Они  меняют  общество. Они изменяют мир.

   Большинство  людей  об  этом  догадываются,  но  всячески    отрекаются  от  этой  мысли.  Принять  её,  значит,  взять  на  себя  ответственность  за  все  происходящее.  И  это  так.

    Простите  за  насмешки,  Анатолий  Фёдорович.  Молодой  был,  глупый…

                                                              Л А С Т О Ч К И

     Выездная  бригада  журналистов  «Забайкальского  Рабочего»  совместно  с  районной  газетой  работала  в  Акшинском  районе.  За  рулём  уазика  Виктор  Малышев,  рядом  восседает  фотограф  Александр  Прокопьевич  Ульзутуев.  На  заднем  сиденье  корреспонденты  Лёва  Козельский,  Николай  Богданов  и  я.

    Жаркий  июльский  день.  Подъезжаем  к селу  Ново-Кургатай.  У околицы  на  верхних  жердях  изгороди  сидят мальчишки.  Им  лет  по  семь-восемь.  Они  в  трусах  и  майках.   Босые  ноги  упираются  в  нижние  жерди.  Мальчишек  пятеро.  А  точно  над  ними  на  проводах  сидят  одна  подле  другой  ласточки.  Пять  ласточек.

    -  Стой!  -  кричим  все  в  голос,  -  Александр  Прокопьевич,  снимай  скорее!

   Ульзутуев  монументально  поворачивается  на  переднем  сиденье:

    -   Что  за  ерунда!  Нас  на  ферме  доярки  ждут,  их  надо  снимать,  а  то  на  обед  уйдут.

    И  мы  проехали  мимо.

    Художник  фотограф  такой  кадр   может  искать  всю  жизнь  и  так  и  не  найти.

    Художник  ремесленник  пройдёт  мимо  и   даже  не  взглянет  на  тот подарок,  который  щедро  предложила  ему  судьба.

    У  меня  создаётся  впечатление,  что  КТО-ТО  невидимый,  но  могущественный,  наделённый   разумом,  испытывает  человека.  Причём,  испытывает,  скорее,  из  любопытства.  Как  бы  невзначай  подбрасывает  ему  подарок:    пять ласточек,  возможность  бороться  с  течением,  возможность  стать   самим  собой,  -  и наблюдает,  что  из  этого  получится.  Если  человек  не  замечает  подарка  или отвергает  его,  или  берёт  его  как  должное,  без  благодарности,  то  этот  КТО-ТО  теряет  интерес  к  человеку,  как  бы  говоря,  даже  с  некоторой  брезгливостью:  ну  и  живи  как знаешь,  на  меня  больше  не  рассчитывай,  ты  мне  неинтересен.

    А  на  любой  благодарный  кивок,  на  любое  «спасибо»,  сказанное  про  себя,  этот  КТО-ТО  отблагодарит  тебя  сторицей.

    Надо  лишь  уметь  читать  тайные  знаки  судьбы.

                                                              ЗВОНОК

     Писатель  Олег  Афанасьевич  Димов  ушёл  из  этой  жизни  в  мае.  Начинал  цвести  багульник.

    Дурные  вести  доходят  сами. 

   Ещё  с  2012  года  просачивались  осторожные  слухи  о  болезни  Олега  Димова.  Но как-то  всё нечётко,  неясно.  И  разговоры  были  шатки,  неустойчивы.  Потом  появилась  светлая  полоса, от  неё  шли  тепло  и  надежда:  где-то  далеко,  может,  в  самой  Москве  есть  кто-то,  какой-то  человек,  целитель,  который  творит  чудеса,  и надо  поехать,  и  всё  уже  готово,  и  ехать  надо  на  поезде,  и  вот-вот… 

    А  потом  Олега  положили  в  больницу.  Онкология.  А  потом  выписали. И  выписали  как-то  быстро.  Так  быстро,  как  не  бывает.  И  стало  понятно  -  ЗАЧЕМ  выписали.

   После  выписки  Олег  жил  на  даче,  работал  над   романом.  Роман-то   был  написан,  Олег  доводил  его  до  ума,  шлифовал,  правил  -  «точил»  слово,  каждое  предложение.  И  торопился  -  мало  времени  оставалось.

   К   тому  времени  у  меня  оформился  цикл  прозаических  миниатюрок,  коих  набралось  с  полсотни.  Я  дал  им  название  «Блики».   На  этом дело  застопорилось.  Интуиция  подсказывала,  что  не совсем  уж  они  плохи,  что  что-то  в  них  есть,  но  этому  «что-то»  требовалось  подтверждение.  И  подтверждение  надо  было  получить  от  человека  с  хорошим  литературным  вкусом,  а  таких  людей  во  все  времена  и  во  всяком  месте  не  густо.  И  появился  повод  позвонить  Олегу.  Уважительный  повод.

   Надо  сказать,  до  больницы  мы  довольно  часто  перекидывались  с  Олегом  по  телефону   или  по  электронной  почте.  А  после  больницы…  А  после  больницы  я  не   мог  найти  повода  ему  позвонить.  Даже  дело  не в  этом  -  не  мог  найти  верную  интонацию  для  разговора.  Какой  бы  тон  я  ни  подбирал,  всё  одно  он  был  фальшивым  -  от  жалостливого  до  бодряческого.  «Блики»  давали  возможность  выбрать  относительно  честную  интонацию  -  рабочую.  Относительно  -  потому  что  в  ТАКОМ  случае  любая  интонация  будет  натужной,  неверной:  это  как,  зная  о  смертельной  болезни  человека,  строить  совместные  планы  на  будущий  год,  говорить  о  байдарочном  сплаве  по  реке.

    Но  к  этому  своему  возрасту  я  уже  научился  врать,  глядя  в  глаза  человеку.

   Позвонил.

   Поговорили.

   Отправил  электронной  почтой  подборку.

   Трудно  даются  такие  разговоры!

   И  надолго  запоминаются…

   Дня  через  три  я  позвонил  Олегу.  На  этот  раз  было  проще  -  было  оправдание  звонку.  И  разговор  был  строго  деловой  -  о  работе.  И  -  ни  слова  о  болезни.  И  он,  и  я  внимательно  обходили  стороной   ЭТУ  глубину.  Так  идут  по  тонкому  льду  -  мелкими  продвижками  вперёд,  не  поднимая  ног,  нащупывая,  прислушиваясь,  чтоб  не  провалиться.  

   Олег  сказал,  что  в  целом  миниатюрки  получились,  что  есть   неточности,  шероховатости.  Надо  дать  им  отлежаться,  время,  как  пресс,  выжмет  лишнюю  воду,  после  этого  недостатки  увижу  я  сам.  А  в  конце  разговора  я  небрежно  и  как  бы  вскользь  заметил,  что  особого  значения  этим  своим  «Бликам»  не  придаю,  что  это  проба  себя  в  новом  для  меня  жанре…    Олег  перебил  меня  и  сказал,  что  вот  тут  я  лукавлю,  что  если  бы  для  меня  это  было  всё  равно,  то  я  бы  не  отправил  ему  СЕЙЧАС  свои  произведения.   На  слове  СЕЙЧАС  он  сделал  нажим.   

   Это  был  хороший  честный   разговор.  Мы  молчали   о  главном.  И  мы  говорили  о  главном.       О  чём  думали.  И  о  чём  не  было  сказано  ни  слова.

   И  потом  попрощались.

   И  раздались  короткие  гудки…  

                                    ОБ   ЭЛЕКТРИЧЕСТВЕ

         С  другом  Александром  Долбиевым  мы  живём  по  соседству  -  общий  забор.  У  него  дом,  гараж,  баня, сарай,  огород,  вагончик  летний.  И у  меня  дом,  гараж,  баня,   огород,  сарай,  вагончик  летний. 

      На  участке  Александра  -  порядок.  Так  и  тянет  сказать  -  немецкий. Каждая  вещь  на  своём месте,  всё  по  линейке.  К  примеру,  видит  Александр  доску  или  брусок,  или  чурку,  которая,  на  его  взгляд,  лежит  неправильно. Начинает  присматривать ей  новое  место,  и  так  и  этак  прикинет,  долго  ходит,  примеривает.    Через  час  стройматериал  лежит  так  правильно,  как  будто  рождён  для  этого  места.

     У  меня  наоборот  -   где  остановил  машину,  там и  свалил.  Да  и  вообще  у  меня  как-то  всё  неправильно,  расхристано,  необязательно,  так  себе. 

    Например,  Александр  два  дня  искал  по  магазинам  и  рынкам   шапку  для  парилки  в  баню.  И  нашёл  именно  такую  - белую,  колоколом,  из   нежного  фетра.  Также  долго  высматривал  он рукавицы  в  парилку  -  серые,  из  шинельного  сукна,  с  мелким  швом.   Белая  шляпа,  серые рукавицы,  зелёный  веник  -  акварель  в  нежных  тонах.

      А  у  меня  в  бане  обычная  шапка-ушанка,  пришла  в  негодность,  сгодилась  в  баню.  А  в  парилке  обычные  брезентовые  рукавицы -  ими  и  дрова,   с ними  и  на  полок.  Если  у  Саши  акварель,  то  у  меня  Герника. 

   Он  -  положительный.  Я  -  отрицательный.  Как  заряды.  Он  -  плюс,  я  - минус.  Потому  и  притягиваемся  друг  к  другу.  Потому  и  возникает  энергия.  Которая  нам помогает  жить и  без  которой  -  никак.

   Но  к  электричеству   это  не  имеет  никакого  отношения. 

                                                      СТИМУЛ

   За  зиму  мой  друг  Александр  Долбиев  навозил  в  деревню  мешки  с  песком. После  снегопада  лёгкий  японский  грузовичок  не  в  силах  подняться  на  Яблоневый  хребет.   На берегу  речки  Читинки  Саша  загружал  пару  мешков с  песком,  и  машина,  придавленная этим   нехитрым  грузом,   одолевала  крутой  подъём.  В  город  машина  уходила  с  дровами,  а  мешки  оставались  в  деревне.

    В  мае  перед   домом  лужайка  покрылась  нежной  зеленью,  лишь  штабель  белых  мешков с песком  портил  эту  идиллистическую  картину.  Надо  было  выбрать  время,  решиться  и  вывезти  всю эту  непомерную  тяжесть. 

    Решение,  как  это  часто   и  бывает,  пришло  неожиданно.

    Во  все  времена  в  любой  русской  деревне  можно  было  встретить  одного-двух  профессиональных  бездельников.  Не  работают,  ничем  не  занимаются,  непонятно,  на что они  живут.   Но  особенно  расплодилось  эта  порода    за  последние  два  десятилетия  безвремения.  Были  такие  и  в  Тасее.   Собирались ,  кучковались.   У  магазина  деньги выпрашивали,  дежурили.  И  вот  как-то  пришли  они  ко  мне,  не хватает  на  бутылку.  Разговорились.  Незаметно  подвёл  я  разговор  к  штабелю  с  песком.

    -  Что  это?  -  спрашивают.

    Стараясь  выглядеть  небрежно,  отвечаю,  что  товарищ  мой  работает  на  золотоносном  прииске.  Охраняет  вахтовым  способом.   Всю  зиму  долбил  золотоносный   грунт  и  возил  по  одному  мешку  сюда,  чтобы  начальство  не  догадалось.  Летом  собирается  промыть.

     -  И  сколько  там  золота?  -  тоже  вроде  бы  небрежно  спрашивает  главный  бездельник.

    -  Не  знаю.  Может  граммов  триста,  может,  полкило, -  вяло  отвечаю.

    На  том  и  расстались.  Даже  недостающие  деньги  на  водку  не  взяли.  Как-то  очень  быстро  расстались.

    Всю  ночь  на  лужайке  перед  домом  скрипели  тачки…

    Никто  никаких  претензий   мне  не  предъявил.

                                                   ПЕРЕД   ЗЕРКАЛОМ

   Раньше  там,  где  сейчас  собор  с  золочёными  куполами,  был  стадион  «Труд»,  огороженный  серым  дощатым  пятиметровым  забором.  Вдоль  этого  забора  от  улицы  Бутина  до  Ленинградской  всегда  табунились  цыганки  с  кучей  ребятишек.  Всякий  день  можно  было  видеть  их  цветные  многоэтажные  юбки,  смуглые  быстрые  пальцы  в  золотых  кольцах,  кучерявых  беззастенчивых  ребятишек.

   Настоящим  мучением  для  меня  было  проходить  по  этой  улице.  Как умел, так  избегал.  Но  не  всегда  удавалось.  Как  бриг  ракушками,  так  и  я  сразу  же  обрастал  цыганками,  все  они  требовали позолотить  ручку,  а  взамен  обещали  предсказать  удачу.  Всё  было  шумно,  крикливо,  назойливо…   Я  покидал  этот  квартал  весь  в  мыле  и  без  копейки  в кармане.

   Потом  наступили  перестроечные  времена.  И  создал  я  свой  кооператив.  И  появились  большие  деньги,  которые  уже  можно  было  не  считать.  И на  троллейбусе  я  уже  не  ездил:  сначала  на  такси,  а  потом на  собственной  «ласточке».  И  уже,  проезжая  мимо  цветного  табора   я   не  смотрел  на  цыган,  попросту   забыл  про  них. 

   И  вот  как-то  пришлось  отдать  машину  на  станцию  техобслуживания.  И  надо  же,  как  раз  в  это  время  потребовалось  мне  по  делам  пройти  мимо  цыган. И  прошёл  я  весь  квартал.   И остановился  у  светофора.  И   почувствовал    тревогу  -  что-то  произошло,  и  это  что-то  мне  сильно  не  понравилось.    И  тут  до  меня  дошло:  ни  одна  цыганка  не  остановила  меня,  ни  один  цыганёнок  не  схватил  за  рукав.  И  хотя  я   торопился  по  делам,  всё  же  развернулся,  и  уже  неспешным  шагом  пошёл  назад.  И  прошёл  сквозь  цветастую  толпу  с  тем  же  успехом  -  как  горячее  шило  сквозь  масло.

   Тут  я  уже  заволновался  всерьёз.  Махнул  рукой  на  все  дела,  день  прошёл  комом.  Вечером  дома  подошёл к зеркалу.  Осмотрел  одежду, вроде  всё  в  порядке.   Знакомое  лицо,  моё. И  тут  я всмотрелся  в  свои  глаза.   Что-то  в  них   изменилось  -  они стали  чужими.   Цыгане  -  большие  психологи,  они с первого  взгляда  оценивают  человека  и  определяют,  стоит  ли  его  останавливать  или  дело  это  пустое.

   И  чем  дольше  я  стоял  перед  зеркалом,  тем  яснее  и  неопровержимее  открывалась  мне  правда  про  сегодняшнего  меня.  Подумал,  что  перестали  звонить  одноклассники.  Вспомнил,  что  как-то  незаметно,  как  вода  в  песок,  ушли  друзья,  а  вместо  них  появились  знакомые  -  необходимые,  нужные,  со  связями.  Вспомнил,  что  за  последние  годы  не  прочитал  ни  одной  книги,  не  написал  ни  одного  стихотворения,  ни  разу  не  был  в  театре…

   И  понял,  что  пора  заканчивать  с  капитализмом  в  отдельно  взятой жизни.

   Пока  ещё  не  поздно…

   Говорят,  что  цыганки  умеют  ворожить  и  предсказывать  будущее. 

   Не  знаю.

   Но  мою  жизнь  они  изменили.

                                                          С К У К О Т А

    Конец  девяностых  годов.    В  стране  безработица.  А  кто  и  работает,  то  зарплату  всё  равно  не  получает.  Мы  с  женой  устроились  сторожами  на  Арахлейскую    базу  отдыха   «Аргунь»,  которая  принадлежит  Краснокаменску.  Урановое  богатое  предприятие.    Платят  нам копейки,  но  хотя  бы  вовремя.

    Середина  июля.

   На  базу  приехали   отдохнуть  новые  русские.  С  ними  молодые  спутницы.

    Сами  хозяева  новой  жизни  занимаются  шашлыком.  Возле  мангала  пьют  коньяк.  Почему-то  из  гранёных  стаканов.  Спутницы  стайкой  стоял  в  сторонке,  о  чём-то  щебечут. Их  пальцы,  запястья  блестят  золотом. Золото  в  таком  количестве,  что,  кажется,  им  с  трудом  удаётся  поднимать  руки  с   тонкими  сигаретами.

   Прохожу  мимо.  Слышу разговор.

   -  А  я  вот  в  июне  была…   Но   её  перебивает  другая,  на  котором  золота  больше  всех.  Похоже,  она  здесь  самая  главная  - всё  же  спутница  самого  большого  начальника.

   -  Ой,  девчонки,  да я  где  только  ни  была,  везде  была.  В  Афинах  была,  в  Париже  была,  в  Риме  была,  в  Берлине   была,  в  Лондоне  была,  в  Нью-Йорке  была  -  везде  была!  Все  магазины  обошла,  везде  одно  и  то  же.  Скукота!  Как  и в  Москве.  Можно  было  никуда  не  ездить.  Одним  словом,  скукота,  девчонки! Ску-ко-та…

                                           М Е Л О Д И И      Р И Т М О В

    Перебирал  бумаги  и  наткнулся  на стихотворение  моего  старинного  друга,  замечательного  поэта  Юрия  Зафесова, с  которым   и  пуд  соли  пополам,  и  выпита  бочка  водки, и   километров  пройдено  немало   по  диким  степям  Забайкалья.  Читаю  этот   волшебный   анапест.

В  Бодайбо  отворяют  окно.

В  старом  парке  шумит  непогода.

Эта  женщина  -  словно  вино

Урожая  далёкого  года.

О  себе  говорит  не  спеша.

Мол,  живу  меж  стряпни  и  варений.

А  душа… Что  такое  душа?

Отраженье  благих  намерений.

Мол,  на  прошлое  времени  нет.

Что  судьбу,  как  могли, так  слепили.

Что  янтарно  прозрачен  ранет

Промороженной  стужей  Сибири.

  Какой-то  прощальный  ритм.  Так  женщина  машет  платком  вслед  тому,  который уходит  навсегда.  В  таком  ритме  текут  слёзы:  одна  за  другой  через  паузу.  Так  пьют  хорошее  вино  -  по  два  небольших  глотка .

     Звоню  ему  в  Феодосию.  Юра  построил  дом  у моря,  утрами  гуляет  по  берегу  с  собаками,  пьёт  херес,  слушает  море,  сочиняет  стихи,  собирает  у  кромки  воды  всякую  всячину:  причудливые  корни,  древние  черепки,  красивую  сердоликовую  гальку – дары  морских  глубин.

    Говорим  о  какой-то  чепухе.  Потом  спрашиваю:

    -  Юра,  как  там  размер  моря? Не  изменился?

     Он  смеётся  и  подносит  сотовый  телефон  к  Чёрному  морю.  Я  слушаю  и  считаю:  восемь  мелких  накатных  волн,  потом  одна  большая,  отсекающая.  Снова  восемь  мелких  и  девятая. Этот  размер  слышали  спутники   Одиссея. Этот  размер,  глотая  слёзы,  слышали  пленённые   славяне,  выставленные  для  продажи  в  рабство  на  набережной  Кафы…

   Отсюда  и  пошёл  этот  невероятно  длинный  греческий  гекзаметр. 

   Впервые    этот  поэтический  размер  Чёрного  моря  подметил   Максимилиан  Волошин.  Проверять  его  приезжали  в  Коктебель  Гумилёв,  Цветаева,  Ахматова,  Мандельштам,  да  почти вся  пишущая  и  рисующая  Россия.

    Ходил  и  слушал  этот  размер  Иосиф  Бродский.

   Проверял  его  и  я.  А  после  слушал  ритм  Балтийского  моря  -  там  размер  другой,  волна  мелкая,  двойная.  Охотское  море  работает  в  ином  размере.  Ледовитый  океан  у Мыса  Шмидта  имеет  сбивчивый  накат  -  Тихий  и  Ледовитый  океан  всё  спорят,  чей  размер  лучше.

   Разговариваю  с  Юрой. Разговор  идёт  под  накатные  ритмы  Чёрного  моря,  которые  с  помощью  современной  умной  электроники  доносятся  сюда,  в  Забайкалье.  Слушаю.  Жизнь  планеты  -  это  жизнь   ритмической  стихии.

    Ритм -  это  уже не  хаос.

    Ритм  - это  организованное  пространство. 

   А  это  значит - пространство  мыслящее.

                                                И З Я Щ Н А Я      О Ш И Б К А  

      Посмотрел по телевизору  фильм  «Полторы  комнаты,  или  сентиментальное  путешествие  на  родину».  Фильм  о  детстве,  юности,  эмиграции  и  творчестве  Иосифа  Бродского.

     В  общих  чертах  биографию  поэта  я  знал,  но  фильм  создан  так тонко,   все  факты  так  связаны  между  собой  органично,  так  умно  построена  работа  оператора,  что  смотрится  он  на  одном  дыхании.  Какое-то  время  ещё  находишься  в  этом  прозрачно-поэтическом  духовном  пространстве.  Потом,  как  после  глотка  хорошего  вина,  наступает  послевкусие.  И  начинаешь  к  нему  прислушиваться. 

    И  чувствуешь…  чувствуешь,  что  где-то  неладно,  что-то  не  так.   А  вот  что  не  так  -  понять  невозможно.  Какая-то   мелочь,  о  которой  и  говорить-то  не  стоит,  а  вот  саднит. 

    И  тут  мой  взгляд  останавливается  на  письменном  столе.  На  мраморном  пресс-папье.  На  чернильнице.  И  гусином  пере  на  подставке.  Надо  сказать,  что  в  век  шариковых  ручек,  гаджетов и  разных  электронных  носителей    письма  я  пишу   по  старинке   -  на  бумаге,  и  отправляю  в  конверте  с  маркой.  А  самым  близким  пишу  гусиным  пером…  И  тут  вспоминаю  фразу  Бродского  из  фильма.    Смыл  сказанного  в  том,   что  краткость  предложений  у  Пушкина  Иосиф  Бродский  объясняет  чисто  технической  причиной:  мол,  Александр  Сергеевич  писал  гусиным  пером,  одного  обмакивания  пера  в  чернильницу  хватало  на  одно  короткое  предложение.  А  то,  что  краткость  может  быть  по  причине  таланта  -  эта  мысль  даже  не  рассматривается.

    И  вот  тут я понимаю,  что  гений  ошибся.

 Чтобы  удостовериться,   беру  гусиное  перо,  очинённое  по  всем  правилам,  макаю  в  чернильницу,  начинаю  писать.  Просто  набор  слов.  Потом  какие-то  предложения.  Одного макания  пера  хватает  на  половину  страницы  формата  А-4.

   И  великие  люди  ошибаются. 

   Как  ошибся  Аристотель,  написав  в  своём  труде,  что  у  мухи  восемь  лапок.    За  две  тысячи  лет  не  нашлось  ни  одного  сомневающегося  человека.  И  только  в середине  восемнадцатого  века  кто-то  недоверчивый  пересчитал  лапки  у  мухи.  И  с  удивлением  узнал,  что  их  всего  шесть…  

   А  мысли  Бродского  в  оригинальности,  изящности  не  откажешь.  Если  бы  на  моём  столе  не  было  старинного  чернильного  прибора…

                         П Р О   Б А Б У    А Н Ю     К О Л О Т У Ш К И Н У

                                            КАСТРЮЛЯ

     Одно  время  мы  с  родителями и  бабушкой  Аграфеной  Васильевной  жили  в  деревянном  двухэтажном  барачном  общежитии  по  улице  Нечаева,  бывшей  1-й  Загородной,  между  улицами  Бутина  и  Ленинградской.

Широкое  крыльцо,  всегда  заплёванное  семечками,   выводило  в  полутемное  пространство,  которое  язык  не  поворачивается  назвать  фойе.  С  этого  пространства  налево  и  направо  и  уходили  такие  же  полутёмные  коридоры  -  свет  едва  пробивался  через  закопченные  торцевые  окна,  возле  которых  стояли  хозяйские  керосинки.  Рядом  была  печь  с  огромной  плитой,  рассчитанной  на  двенадцать  семей.  В  основном  все  готовили  на  печи,  потому  что  дрова  привозило  производство,  а  керосин   надо  было  покупать  самим.

     С  раннего  утра  начинала  гудеть  печь.  Вскоре  на  плите  не  было  свободного  места  от  кастрюль,  чайников,  сковородок.  Последней  со  своей  вечно  закопченной  кастрюлькой  приходила  баба  Аня  Колотушкина,  мать  Ивана  Колотушкина,  штукатура  строительного  участка.  Иван,  как   и  всё  население  этого  барака,  как  и  мой  отец,   приехал  в  город  из   деревни  пополнять  рабочий  класс  -  Чита  строилась,  а  рабочих  рук  не  хватало.  Потом  он  перевёз  мать.

    Баба  Аня  какое-то  время  стояла  у  плиты,  потом  робко  притыкала  свою  кастрюльку  где-нибудь  с  краю.  С  минуту  думала.  Потом  начиналось  волшебство.  Это  было похоже  на  фокус  с  напёрстками: человеческий  глаз  не  может  уследить  под  каким  напёрстком  находится  шарик  -  всё   дело  в  скорости.  Здесь  тоже  дело  было  в  скорости,  но  со  знаком  минус.  Кастрюлька  бабы  Ани  со  скоростью  солнца  начинала  двигаться  к  центру  плиты.  Вокруг  плиты  толпились   другие  хозяйки,  однако  заметить  продвижение  волшебной  кастрюльки  было  невозможно.  Баба  Аня  то  поправляла  крышку,  то  помешивала,  то  пробовала   варево, то  добавляла  соль,  то  лавровый  лист,  и  всякий  раз  её  кастрюля  по  миллиметру  продвигалась  к  центру.  Минут  через  десять  она  уже  стояла  на  середине  плиты рядом  с  какой-нибудь  главной  кастрюлей.  А  иногда  и  главная  кастрюля  оттиралась  в  сторону.  При  этом баба  Аня  невинно  болтала  с  женщинами,  обсуждая последние  сплетни.

    Я знаю  много  людей,  похожих  на  кастрюльку  бабы  Ани  Колотушкиной.  Обычно  эти  люди  приезжают из   провинции,  из  какого-нибудь  Усть-Мурова.  У  них  нет   образования.  У  них  нет  никаких  талантов,  кроме  одного  - любой  ценой  пробиться  к  центру,  быть  ближе  к  самой  главной  кастрюле.  У  них  первобытная  сила  жизни  сорняка.  У   них   нежные  объятия  лианы.  У  них  цепкость  вьюнка.  Они  впиваются  в  любой  выступ,  любую  щербинку,  чтобы   подняться  вверх.  Однако, как правило,  дерево,  которое  даёт  им  дорогу  наверх,  они  щадят  -  тогда  им  не за  что  будет  держаться.  Но  они  всегда  рядом.

    Я  знаю  таких  людей.  И  по  разным  причинам  мне  приходится  с  ними  общаться.

     Но  стараюсь  держаться  от  них  подальше .

                                            М Е Ч Т А

    В  годы  юности  знаком  я  был  с  одним  читинским  журналистом  Т. Он  был  чуть  постарше  меня,  тоже  занимался  литературой,  публиковал  иногда  в  газете,  где работал,  свои  рассказы.       Мне  его  рассказы  казались  несколько  суховаты,   они  шли  от  литературы,  а  не от  жизни.  С  Т.  мы  были  приятелями,  иногда  я  бывал  у  него  дома,  был  знаком  с  его  женой.  Т. считался   примерным  семьянином.  Спиртного  он не  употреблял   вовсе,  не  курил,  никаких  связей  на  стороне  не  имел.  Обязанность  ежедневно  забирать  из  детского  сада  дочку  доставляла  ему  искреннее  удовольствие.

    Но  была  у  Т.  тайная  мечта,  его  внутренняя  страсть,  о  которой  он  мне  иногда  рассказывал.  Почему  мне?  Потому  что,  имея  замкнутый  суховатый  характер,  друзей  у  него  не  было,  а  вот  желание  поделиться  тем,  что  жгло  его  изнутри,  было.   А  мечта  его  была постыдного  свойства,  а  для  советского  человека  даже   преступной  -  Т.  мечтал  переспать  с  женщиной  чёрной  расы,  проще  -  с  негритянкой.

    Это  была  великая  мечта,  потому  что  она  была  неосуществима.  Где  в  советское  время  да  ещё  в  Забайкалье  взять  негритянку?  За  невозможностью  осуществить  свою  мечту  на  практике  Т.  взялся за   её  претворение  по  теоретической  части.  Он подолгу  просиживал  в  библиотеке,  читал  книги,  изучал  и  конспектировал  те  места,  которые  подчёркивали  отличие  женщин  белой  расы  от  чёрной.  О  чёрной  женщине  он  знал  почти  всё.  Во  всех  аспектах.  Попутно  он  изучал  английский  язык.

    А  тут  подошёл  1980  год,  Олимпийские  игры.  Москву  наводнили  тысячи  туристов  со  всего  мира.  И  Т.  под  каким-то очень  нужным  для  жены  предлогом  поехал  в  Москву.

   И  нашёл  там  негритянку  из   туристов.  И  переспал  с  нею.  И  мечта  его  сбылась.  А  другой  мечты  у  него  не  было,  не  завелось  как-то.  Потому  что  все  тайные  силы,  всё  внутреннее  горение  ушло  на  это  желание.  И  жить  стало  неинтересно.

    Я  сразу  заметил  изменение  в  его  настроении:  он  как-то  увял.  Рассказы  его,  и  без  того  редкие,  вовсе  перестали  появляться  в  печати.  Общение  наше  постепенно сошло  на  нет.  Т.  замкнулся  в себе  окончательно,  он  вроде  бы  обиделся на  мир  и даже   ощетинился  против  него.

    Мечты  бывают  разные.  Кто-то  мечтает  издать  книгу,  кто-то  выйти  замуж  за  миллионера,  кто-то  найти  миллион  в  канаве,  кто-то  совершить  открытие.  Мечта  на  то  и мечта,  чтобы никогда  не  сбыться.  Она  должна  быть  недостижима,  как  горизонт. 

   Именно  такая  мечта  и  была  у  моего  знакомого  Т.  Мечта  хорошая,  невыполнимая.

   Но  Т.  не  виноват,  что  в  1980  году  Олимпийские  игры  проходили   именно  в  Москве.

                                                   СКРЕБОК  ИЗ  ЯШМЫ

         C  Виктором  Ланцевым  копаем  картошку.  Картофельное  поле  на  задах  усадьбы,  в  низине.  Первые  два  года  урожай  приходилось  бросать  -  осенние  дожди  и  близкие  грунтовые  вода  превращали  поле  в  озеро.  Проделали с  отцом  титаническую  работу,  пока  подняли  поле  сантиметров  на  тридцать  -  вывезли  на  него  бессчётное  число  машин  земли,  песка,  угольного  отсева,  мелкого  гравия   с  берега  реки.

    Виктор,  от  природы  человек  любопытный,  удивляется  разным  картофельным  формам,  однако  после недолгих  размышлений  заключаем, что  всё  же  самый  сексуальный  овощ  -  морковь.

   Картофелины  гулко  стучат  о  днища  вёдер.  Такой  же  стукоток  слышен   с  соседних  огородов.

    - Смотри-ка!  -  Виктор  протягивает    пластинку  жёлто-оранжевой  яшмы.  Я  беру  её,  внимательно  рассматриваю.   И  -   забываю  про  картошку.

    На  моей  ладони  лежит  скребок.  Много  тысяч  лет  назад  какой-то  первобытный  человек  сработал  это  примитивное  орудие.  Но  не  такое  уж  оно  и  примитивное:  само  лезвие,  режущая  часть  образована  двадцатью  пятью  аккуратными  сколами.   На  второй  режущей  стороне  сорок  восемь  сколов.  Сколы  сделаны  так  ровно  и  тщательно,  что  остаётся  лишь  восхититься  прилежностью  и  мастерством  давнего  человека.  Скребок  под  женскую  руку,  в  моей  ладони  он  тонет,  да  и  обрабатывать   шкуры  было  женской  обязанностью.  Чтобы  было  удобнее  держать,  под  пальцы  сделаны  углубления.  Несомненно,  вещь  дорогая  по  тем  временам.  И  несомненно,  что  эта  дорогая  вещь  была потеряна:  она  не  изношена  работой,  не  поломана,  но  режущий  край  уже  не  острый,  -  вода, течение,  галька, песок,  тысячелетия  сделали  своё  успокаивающее  дело,  обкатали,  замылили,  сделали  лезвие  безопасным.

     Пытаюсь  представить,  как  всё  происходило  тогда,  когда  мамонты  и  разные  диковинные  звери  проходили  по  тому  пространству,  где  сейчас  мой  кабинет,  стол  и   кресло. 

    Мужчина  подарил  женщине   скребок  и  гордился  своим  подарком.   Другие  женщины  завидовали  ей. Однако  такой  яшмы  нет в  наших  краях,  такая  яшма  встречается    километров  триста-четыреста  севернее.  Значит,  ему  надо  было  проделать  этот  путь.  А  там  или  отобрать  силой,  или  похитить,  или  выменять  этот  скребок  у  местного  племени.  Или   принести  кусок  яшмы  и  уже  на  месте  изготовить  из  него  это орудие.  Что  маловероятно  и  неразумно  -  нести  в  такую  даль  камень,  половина  которого  уйдёт  в  отход.  Значит,  или  отобран  или  выменян.  В  то  время  уже  было   разделение  труда:  кто-то  охотился,  кто-то  мастерил,  гончарил,  кто-то  камлал,  рисовал  охрой  на  скалах  и  общался  с  духами.

      Обработка  происходила  на  берегу  реки,  постоянно  нужна  была  вода  смывать  и  вымачивать  шкуры.  Что-то  должно  было  произойти  из ряда  вон  -  нападение  хищного  зверя,  враждебного  племени,  пожар,  землетрясение  -  чтобы  бежать   и  бросить  очень  ценную  вещь. .  Бежать  и  уже  не  вернуться  сюда,  чтобы  подобрать.  Возможно,  женщина  погибла.  Скребок  был  втоптан  в  прибрежную  гальку.  Река  разлилась,  со  временем  немного  изменила  русло  и  начала  свою  извечную  работу  с  камнем:  поминутно  плавниками,  водорослями,  мелким  песочком  убирала,  шлифовала  острые  углы,  убирала смертельные грани,  доводила  до  безопасной  безделушки,  что  лежит  на  моём  письменном  столе…  Потом  экскаватор  зачерпнул  ковшом  гравий  с  яшмовым  скребком,  самосвал  отвёз  груз  через  перевал  и  высыпал  на  мой  огород.  А  помощник  Виктор  Ланцев  поднял,  протянул  мне  и  сказал:  - Смотри-ка!

    Я  держал  на  ладони  оранжевый  скребок,  и  какой-то  сквозняк  образовался  вокруг  меня  -  это  сквозило  время.  И  было  понятно,  что  тысяча  или  десять  тысяч  лет  ничего  не  значат,  что  это  всего  секунда,  вот  она  эта  женщина,  чей  скребок  я  держу  на  ладони,  она  где-то  здесь,  где-то  рядом…

                                                        Т А Р Б А Г А Н

     В   начале  восьмидесятых  Читинский  авиаотряд  проводил  аэрофотосъёмку  в  Монголии.  Анатолий  Евгеньевич  Б.  работал  над  пустыней  Гоби.

      Гоби  -  это  безлюдная  пустыня,  в  которой   вместо  песка  и  барханов    ровная  утрамбованная  каменистая  степь  из  халцедоновой  крошки  с   мелким  кустарником  и  редкой  жёсткой  травой.  Иногда  встречается  низкорослая  акация  с  блестящей  корой  -  она  отражает солнечные  лучи.   Если  снять  кору  и развернуть,  то  можно  смотреться  в  неё  как  в  зеркало. 

    По  этой  степной  пустыне  передвигаются  огромные  стада  сайгаков.  Сверху  они  похожи  на  шевелящееся  одеяло.  Охотились  на   сайгаков  варварским  способом:  самолёт  снижался  и  на  бреющем  сбрасывали  на  бегущее  стадо  покрышки  от  грузовых  автомобилей.  После  этого  самолёт  делал  круг  и  садился,  благо  для  АН-2  пустыня  Гоби  -  сплошной  аэродром.  Рядом  бились  в  агонии  с  десяток  животных…

     На  самолёте  было   шесть   человек:  командир  экипажа,  второй  пилот,  штурман, техник  и  два  работника  из  управления  геодезии  и  картографии.     После  хорошего  пива   приспичило  командиру  самолёта  по  малой  нужде.  И  посадил  он  самолёт.    И  рядом  с  самолётом  оказалась  нора,  куда  скрылся  перепуганный  рёвом  двигателя   тарбаган.  Тарбаган  -  это  сурок   размером  с  небольшую  собаку.    Нора   оказалась  не  основная,  не  жилая,  а  промежуточная,  для  укрытия,  с  коротким  ходом. 

     И  командир  советского  воздушного  судна  справил  малую  нужду  в  нору,  на  что  хозяин  норы  неодобрительно  зашипел.  На  помощь  командиру  пришёл  второй  пилот. Тарбаган  зашипел  сильнее.   Подоспели  штурман  с  техником.    Тарбаган   злился  но  не  покидал  своего  убежища.   Даже  помощь  работников  управления  геодезии  и  картографии  не  помогла.  Тогда  штурман  принес  рейку,  что  кладётся  между  креслами  пилотов,   и  стал  он  этой  рейкой  тыкать  в  нору.   Но  рейка  была  короткой.  Тарбаган бил  по ней  лапой  и продолжал  шипеть.   Авиаторы  вошли  в  азарт.    Из  бочки  налили  ведро  бензина  с  верхом  и  вылили  в  нору.  Тарбаган  чихал,  но  сидел.

    Не  надо  большого  ума,  чтобы  сделать  глупость.

    Не  успели  и  глазом  моргнуть,  как штурман  чиркнул  спичкой  и  бросил  её  в  нору.  Оттуда  вылетел  огненный  шар  и  бросился    под  защиту   единственного  укрытия  -  к  самолёту.   И  вспыхнула    дорожка  от  пролитого  бензина.  И  привела  она  к  бочке.  И  под  палящим  гобийским  июльским  солнцем  образовалось  второе   солнце   -  на  земле.

      И  были  Содом  и  Гоморра.

     И  всё  сгорело.

     И  не  стало  у  них  ни  воды,  ни  пищи. 

     И  посыпали   они  головы  пеплом.

     И  стоял  скрежет  зубовный.

     Но  штурман  помнил,  что  в шестидесяти   километрах  к  югу,  почти  на  границе  с  Китаем  находится  военный  советский  гарнизон  Сайд-Шанд.

   И  пошли  они  солнцем  палимы.

  Глупость  почти  всегда  бывает  высмеяна.

   А  если  это  жестокая  глупость  -  то  наказана.

   Иногда  не  сразу.  Но  неотвратимо.

   И  по  большому  счёту  это  справедливо.

                                                         З А К О Л К А

    В  летний  сезон  1982  года  в  отрогах  хребта  Удокан  работала  геологическая  партия  Игоря  Александровича  Томбасова.  Отряд   из  двух  человек  -  Александра  Леснянского,  молодого  специалиста,  выпускника  Днепропетровского  горного  института  и  меня,  маршрутного  рабочего  -  забросили  вертолётом  за  сотню  километров  от  основного  лагеря.  Вертолёт  даже  не  сел,  а  завис  над  болотистой  марью.  Мы  сбросили  спальники,  палатку,  продукты,  рюкзаки,  инструменты  и  с  оружием  спрыгнули  на  кочки,  покрытые  сфагнумом.  Пилот  кивнул  и  улыбнулся.  Вертолёт  чуть  поднялся,  завис,  набычился  и,  набирая  высоту,  скрылся  за  деревьями. 

    Мы  остались  одни.  Стояла  звенящая  тишина.  Надо  было  перенести  вещи  под  защиту  небольшой  сопочки  с  редкими  лиственницами.  Определили  место  для  лагеря.  Александр  включил  приёмник  «Спидолу»  и  стал  настраивать  рацию  -  в  первую  очередь  необходимо   связаться  с  базой.  Я  стал  переносить  вещи.  Приёмник  на  полную  громкость  орал  «Увезу  тебя  я  в  тундру…»  Вижу,  как   из  ольшаника  выходит  сокжой,  дикий  олень,  идёт  к  уже  перенесённым  вещам,  обнюхивает  их,  нюхает  орущую  «Спидолу»  и  не  спеша  удаляется.  Александр  не  видит  оленя  -  он  сидит  на  корточках  спиной  и  возится  с  рацией.

    Дикий  край!  Животные  не  знают  человека.  И  то  сказать  -  на   сотни  километров  ни  души!   До  базового  лагеря  два  дня  пути.

   Начались  маршруты.  В  полевой  сезон  у  геологов  нет  выходных  -  выходные  выписывает  погода.  Заненастит  -  геологи  отдыхают.

   Будни  геологов  -  это  тяжёлые  рюкзаки,  сапоги,  длинные  маршруты,  обеды  из  консервов,  карабин,  который  за  день  оттягивает  плечо,  пауты  днём,  комары  и  мошка  вечером,   гольцы,  камнепады,  звери  и  другие  прелести  романтики.  С  тем  миром,  где  ходят  в  театр  и  носят  цивильные  костюмы  связывает  лишь  «Спидола».  А  рация  связывает  с  базовым  лагерем,   таким  же  геологическим  миром,  только  народу  там  побольше  -  шестнадцать   человек. 

   И  вот  как-то  в   маршруте  вышли  мы  на  безымянное  маленькое  круглое  озеро.  К  самому  берегу    подступает  тайга,  а  с  севера  скалы  забрели  прямо  в  воду.  Красиво  как  в  сказке!   Мы  знали,  что  двумя  годами  ранее  в  этих  местах  работала  ленинградская  геологическая  партия.  Когда  обходили  озеро,  наткнулись  на  место,  где  располагался  их  лагерь:  колышки  от  палаток,  кострище,  обложенное  диким  камнем,  стол  из  самодельных  досок,  лавки  из  ошкуренных  жердей.

    Можно  передохнуть.  Мы  сняли  рюкзаки  и  присели  к  столу.

    Столешница  была  слегка  присыпана  хвоей  и  берёзовыми  листьями.  И  вдруг  -  как  удар  молнии!  -  мы  увидели  круглое  зеркальце  и  женскую  заколку.

    Это  было  невероятно! 

   Это  было  невозможно! 

   Проще  было  поверить  в  появление  инопланетянина,  чем  представить,  что  вот  здесь,  в  нашем  грубом  мире,  мире  портянок,   пропотевшей  робы  и   тяжёлого  мужского  труда  когда-то  была  женщина.  Вот  здесь  она  сидела,  смотрелась  в  зеркало,  расчёсывала  волосы,  открывала  губную  помаду,  что-то  кому-то   говорила,  смеялась,  сердилась…  Думаю,  Александр  испытал  такое  же  потрясение.

    Это  чувство,  это  потрясение   мне  знакомо.  Впервые  я  испытал  его,  когда   написал  по-настоящему  хорошее   стихотворение.  Я  гладил  бумагу   пальцами,  даже  понюхал  и  всё  никак  не  мог  поверить,  что  это  сделал  я.

   Во   второй  раз  я испытал  его,  когда  родилась  дочь  Наталка,  и  я  взял  её  на  руки.  Это  надо  же!  -  из  ничего.  Ничего  не  было  и  раз,  и  -  человек!  Вот  чудо  так  чудо!

   И  вот  теперь  зеркальце  и  заколка.  От  дождя  и  снега,  мороза  и  жары  амальгама  почти  вся  смылась,  осталась  круглая  стекляшка  в  розовой  пластмассовой  оправе.  

    Александр  ладонью  смёл  со  столешницы  хвою  и  пожухлые  листья.  Мы  вернули   зеркальце  и  заколку  на  прежнее  место.

   Пусть  кто-нибудь,  охотник  или  геолог,  увидит  их.

   И  если   сердце  его  не  заросло  шерстью,  испытает  такое  же  благотворное  потрясение.

                                              О ЗАКАТАХ И ВОСХОДАХ

     Всегда любил смотреть на лица поживших людей. Вглядывался в глаза, морщины, пытаясь то ли по общему выражению, то ли по тайным знакам определить, угадать, прочитать судьбу человека. Иногда это удавалось, и тогда оставалось потрясённо замолчать: какие бездны и какие выси доступны человеческой душе!

     Всматриваться в человеческие лица - нет на земле интереснее занятия.

    Младенческие лица трогательны, нежны, они восхищают и умиляют, но они неинтересны - в них ещё нет судьбы.

 Второй год фотографирую закаты. Закат - это лицо пожилого дня. Как  нет  одинаковых  судеб,  так  и  нет  одинаковых  закатов . День - живая материя. Бывают закаты спокойные и мудрые. Бывают бесшабашные. Бывают - в  трагических изломах.  Бывают – невыразительные,   не  наполненные  содержанием.

    А восходы одинаковы. Нежны, розовы, наивны.

    Восход - будущее.

    Закат - прошлое.

    Закат мне ближе. И не только по родственному состоянию души.

   Но и по возрасту.

                                                          В Е Р Б А   И    В Е Р А

     8  октября.  Тихая  тёплая  осень.  Распустилась  верба.   Дни  стоят  в  каком-то  счастливом  оцепенении.  За  вербой,  сначала  по  одному,  а  потом  и  дружно  пошли  подснежники. Зацвёл  багульник.  Брусничник  выбросил  под  ноги  бело-розовый  цвет.

     Остановился  у  куста  вербы,  приблизил  лицо  и  рассматриваю  ветку.  Не  все  почки  наивно  раскрылись  навстречу  солнцу.  Есть  запасные,  резервные,  которые  не  поверили  преждевременному  теплу,  ушли  в  себя.  Не  сегодня-завтра  ударит  мороз,  закрутит  зима.  И  погибнут  эти,  поверившие  теплу,  почки,  и  погибнут  опушённые  цыплячьим  пухом  ветки,  и  не  распустятся  весной  кусты  ивы... Если  бы  не  другие  почки,  которые  не  поверили  солнцу.  Они  спасут  весь  куст.

      Верой  жив  человек. Даже  если  эта  вера  слепа.  А  большая  вера  всегда  слепа.  У  большого  народа  всегда  большая  вера.

      Но  ложная  вера  губит  не  только  человека.  Ложная  вера  может  погубить  весь  народ.

      Кто  подскажет?

      Кто  научит?

      Как  узнать?

                                                           Г Р Я З Ь

   Посёлок  Бозой  Иркутской  области  -  это  государство  в  государстве.  Всё  население  делится  на  две  неравные  половины.  Большая  половина  отбывает  срок  в  мужской  и  женской  колониях,  меньшая  половина  -  их  охраняет.  Довольно  часто  население  меньшей  половины  плавно  перетекают  в  большую.  Убыль  восполняется  подрастающим  поколением.

   Есть  ещё  и  третье  поколение  -  поселенцы.   Это  осужденные  и  отбывающие  срок  за  незначительные  и  неумышленные  преступления.   В  народе  их  почему-то  называют  «химиками».  Живут  они  в  казармах,  в  секциях  с  двухэтажными  железными  кроватями.  Поселенцы  находятся  на  полувольном  положении.  Днём  они  заняты  на самых  разных  работах:  на  фермах,  скотниках,  котельных,  теплицах,  стройках.  Всей  колёсной  и  гусеничной  техникой  в  посёлке  также  управляют  поселенцы.  А  на  черных  глинистых  полях  те  же  поселенцы  собирают  урожай  -  картошку,  свеклу,  морковь,  капусту.

   Жизнь  подсказала  оптимальную  форму  выживания  -  объединяться  в  группы  по  несколько  человек  и  снимать  на  день  у  «вольных»  какой-нибудь  угол,  который  назывался  «тепляк».  Тепляком  могла  быть  и  комната  в   квартире  на  втором  этаже.  В  тепляке  хранили  личные  вещи,  готовили  еду.  Так  выходило  дешевле.

    Самая  большая  «семейка»  была  у  нас  -  семь человек.  Объединяли  нас  землячество   и  общая  статья  -  211, автомобильная  авария.  Меня   осудили  за  халатность:  поставил  в  путевом  листе  свою  подпись,  разрешающую  выезд  в  рейс  неисправной  машины.   Отказали  тормоза,  водитель   тяжёлой  машины  насмерть  сбил  на  пешеходном  переходе  человека.

  Наша  семейка  снимала  тепляк  у  Свища.  Так  за  глаза  все  называли  Иннокентия  Степановича  Свищенко,  бывшего  вохровца,  а  теперь  почётного  пенсионера.  Был  он  высок  и  нескладен  и  всё  время  не  знал  куда  девать  свои  длинные  руки.  Свищ  никогда  не  смотрел  собеседнику  в глаза.  Будучи  молодым,  он  служил  при  колымских  лагерях.  После смерти  Сталина  его  перевели  в  Бозой,  где  он  обзавёлся  семьёй  и  дослужился  до  пенсии.

    В  день  пенсии  Свищ  покупал  в  магазине  водку  -  обязательно  чекушками  и  обязательно  полную  сумку  из  чёрной  кирзы.  Подгадывал  к   обеду,  когда  собиралась   вся  наша  семейка.  Выпивал  полный  гранёный  стакан,  закуривал  «Беломор»  и  начинал  рассказывать  свою  жизнь.

  Я  единственный  раз  выслушал  Свища  до  конца.  Потом,  как  только  видел  наполненный  гранёный  стакан,  заводил  свой  «ЗиЛ»  и  уезжал  на  работу.

   -  Были  тама  политические  и уголовники,  сначала  вместе,  потом  их  развели.  Политические  -  они  культурные,  тихие.  И  покорные,  всё  больше  молчат.  Вроде  как  пришибленные.  Были  тама  и  женские  бараки,  враги  народа,  значит.  Из  бывших,  голубая  кровь.  Попадались  молодки  -  ха!  Какую  покрасившее  выберешь,  на  ночь  к себе  приведёшь.  Только  смотрют  и  плачут.  Не  сопротивлялись.  Потом  накормишь,  конечно.  Только  почти  все  отказывались.  Смотрют  на  тебя  и  плачут..  Да,  было  время!  Потом  сюда  вот,  на  Бозой  перевели.  Потом  политическую  статью  отменили…  да,  смотрют  и  плачут… но  тихо  -  воспитание!

   Как  я уже  сказал,  земля  в  Бозое  -  жирная  чёрная  глина.  Асфальт  лишь  на  главной  улице.  Все  дороги  разбиты  тяжёлыми  машинами.  После  затяжного  дождя  колеи  до  краёв   заполняются  чёрной   жидкой  грязью.

    Как-то  после  очередной  пенсии  Свищ  не  явился  к  обеду.  Засиделся  у  знакомого  и уже  изрядно  пьяный  ночью  отправился  домой.  Первые  числа  сентября.  Накануне  прошёл  сильный  дождь.  Глубокие  колеи  всклень  наполнены  чёрной  жижей.  Свищ  брёл  обочиной.    Поскользнулся  или  не  удержал  равновесия.  Оказался  в  глубокой  колее,  из  которой так  и  не  выбрался.  Захлебнулся  жидкой  чёрной  глинистой  грязью.

    Рано  утром  нашёл  его  поселенец,  пастух,  который  гнал   стадо коров  на  пастбище.  Из  колеи   горбатилась   чёрная  спина.   Жижа  на  ночь  подёрнулась  тонким  ледком.  На  пожухлой  траве  валялась  чёрная  кирзовая  сумка.  Чекушки  рассыпались  и  за  ночь  покрылись  инеем.

   Позвали  людей.  Запомнил  дородную  женщину,  которая  причитала  и  вскидывала  кверху  руки  -  его  дочь,  надзирательница  в  женской  колонии.

   Потом  Свища  вытащили на  обочину  и  положили  на  пожелтевшую  траву.  Чёрная  жижа всплеснулась,  сомкнулась  и  успокоилась.  Когда  Свища  перевернули  на  спину, я  ужаснулся:  передо  мной  лежал  чёрный   чугунный  человек.    Все  молчали.  Даже  дочь  замерла  и  со  страхом  смотрела   на  недвижную  чёрную  статую  на  земле.

   Показалось  солнце. 

   Иней  на  траве  вспыхнул  зелёным,  синим,  красным,  алмазным… 

                                     М О Л И Т В А    С Р Е Д И    К Р А С Н Ы Х    М А К О В

     Мы  с  ней  вышли  на  пустынный  берег  озера.  На  длинной  террасе  из  мелких  жёстких  кустарников  торчали  плоские  серые  камни.  Плиты  давали  неровный   квадрат  размером  с  комнату  -  древняя  плиточная  могила  кочевников.

     По  берегу  у  самой  воды  сновали,  суетились  кулики,  оставляли  на  мокром  песке  следы  -  крестики,  точки,  палочки,  галочки.  Письмена  в  будущее  на  неизвестном  языке.  Медленная  волна  накатывалась  и  смывала  письмена.  Но  кулики  всё  сновали  и  сновали…

   Она  сидела  на    гранитной  плите  и  смотрела  на  осмысленную  работу  волны.  Её  голубое  платье  под  ярким  голубым  небом  было  частью  этого  неба,  было  такой  же  тайной.  Голубое  платье  среди    красных  маков.  Я  нарвал  букет  и  вложил  его  в  тёплую  послушную  ладонь -  она  благодарно  посмотрела  на  меня.  Её  пальцы  просвечивались  розовыми  солнечными  лучами…

    И  вдруг  подумал:  где  же  все  эти  люди,  которые  жили  здесь  какие-нибудь  две  тысячи  лет  назад?  В  могиле  под  плитой  лежит  вождь  или  знатный  воин,  но  где  следы  других  людей?  Только красные  маки,  кулички,  недолговечные  письмена…

   Разум  говорил,  что  за  эти  тысячи  лет  никаких  следов  не  должно  остаться.  Но  сердце  глубже  и  благороднее  головы,  и  я  всё  всматривался  и  всматривался  в  эти  серые  плиты,  в  эту  землю  с  халцедоновой  крошкой.  И  увидел,  как  через  сто  или  тысячу  лет  другие  двое  будут  бродить  здесь,  дарить  эти  же  маки,  смотреть  на  эти  же  волны,  видеть  этих  же  куличков.  О  нас  ни  они,  да  никто  уже  не  будет  помнить.  И  никаких  следов  от  нас  не  останется.  Но  ведь  мы  были!  были!   И  куда  всё  девалось?  И  -  ни  следа!  И  почему  -  ни  следа?  И  почему  не  бывает  исключения?  Ну  хотя  бы  для  нас  с  ней!  Нет!  -  хотя  бы  для  неё!

    Господи!  -  ты  всё  можешь!  Для  Тебя  нет  ничего  невозможного!  Тебе    ничего  не стоит,  Господи!  Только  подумать,  только  пальцем  пошевелить!  Господи,  сделай  так,  чтобы  она   была  всегда!..  И  это  голубое  платье…  И  благодарный  взгляд…   и   эти   розовые  пальцы…  Господи!... 

                                                   Г Л У Х А Р Ь

     Как-то  приехал  ко  мне  на  Арахлей  один  наш  читинский  известный  писатель  К.  Приехал  порыбачить  и  поохотиться.  Дело  было  в  конце  сентября.  Листва  с  берез  уже  сошла.  Иголка начинала   струиться   с  лиственниц.

   Мы  отъехали  подальше от  деревни,  выбрали  место  для  табора.  Товарищ  начинает  накачивать  резиновую  лодку,  а  я  занимаюсь  костром,  ужином,  другими  таборными  делами.   Солнце только  что  село,  надо  успеть  запастись  на  дровами .  Вот  я  и   запасаюсь.

    Вдруг  слышу  позади  себя  его  восхищённый  шёпот:

   -  Смотри!

   Я  поднял  голову  и  обомлел.  Шагах  в  двадцати  перед  нами  на  одинокой  лиственнице  сидит  глухарь..  А  за  ним  вполнеба  закат.  И  закат  весь  одинаково  ровного  цвета -  так  в  кузнице  остывает  раскалённый  металл.  На  фоне  этого  заката  птица  кажется  невозможно  чёрной  и  с   такими  чёткими линиями,  какие  бывают  лишь   на  японских  гравюрах   тушью.  От  такой  красоты  я  обомлел.  А  потом  начал в   душе  укорять  себя,  вот,  мол,  живу  в  деревне,  ковыряюсь  в  земле  и  навозе,  и  даже  некогда  глаза   к  небу  поднять.  А   человек  приехал  из  города,  приехал  настоящий  большой,  чуткий   писатель  и  сразу   увидел,  а   я какие-то  сучки  собирал,  хотя  он тоже  лодку накачивал,  не небо  же  не смотрел,  а  вот  поди  ж  ты  как-то… 

     И  тут  позади  меня  раздаётся  выстрел.  Глухарь,  обламывая  мелкие  ветки,  валится   на  жёлтую  землю.  Обида,  досада,  непонимание,  жалость  к  этой  птице  -  все  эти  чувства  переплились  во  мне разом.  Товарищ  это почувствовал,  хотя  я  не  сказал  ни слова.  Рыбалка  в  тот  вечер  получилась  так  себе,  только  на  уху.  Да  и разговора  особо  не  вышло,  чувствовалось  напряжение.

   Тот писатель  давно  ушёл  из  жизни.

   А  я  с  той  поры  много  охотился,  и  по  диким  птицам  стрелял  сотни  раз.  И как-то  особо  они  не  запомнились,  сплошная  серая  лента  перед  глазами.  Как  мелькающие  кадры  кинохроники.  А  вот  этот  чёрный  глухарь  на  фоне  алого  заката  запомнился  на  всю  жизнь.

  Выстрел  был  правильный.

   В  конце  концов  мы  за  этим   и  приехали.  Произошло  несоединимое  -  невероятная  красота  и  гибель.  Потому  и  запомнилось.

   Правильный  был  выстрел.

   Правильный.

                                                             П О Д В И Г

    В  1983 году  школьница   Галя  Медведникова  из  села  Нарасун  Акшинского  района  совершила  подвиг.  Мальчишки,  дошколята,   купались   в  реке  Онон.  И  одного  затянуло  в  воронку.  Галя  С.  Бросилась  в  воду,  успела  выхватить  его  из  водоворота  и  вытолкнуть  к  берегу.  Самой  выбраться  сил  не  хватило. 

    О  героическом  поступке  Гали  тогда  много  писали  районные  и  областные  газеты.  На  стене  школы  установили  мемориальную  доску,  а  в  пионерской  комнате  -  бюст.  Пионерской  дружине  присвоили  имя  Гали  Медведниковой.  Галя  была  лучшей  ученицей,  заводилой  и душой  класса.

   А   мальчишка  вырос.  И  стал  в  школе  первым  хулиганом.  А  потом  он  с  горем  пополам   закончил  школу и  стал  первым  бандитом.  Сколотил  банду  из  таких  же  отморозков.  И  не  стало  местному  люду  ни  проходу,  ни  проезду  от  них.  Грабили,  насиловали,  рэкетом  занимались.  И  не  было  на  них  управы.  И  уже на  дом,  где  жили  родители  Гали,  сельчане  поглядывали  неодобрительно.  И  пошли  разговоры,  сначала  осторожные,  а  потом  всё  громче,  что  не  надо  было  ей  спасать,  что  Богу  виднее,  что  раз  он  так  задумал,  не  надо было  вмешиваться.  И  перестали  школьники  ухаживать  за  памятником.  И  уже  откровенно  враждебно   смотрели  на  родителей  Гали.  И  перестали  родители  Гали  появляться  на  людях,  устали   они  от  укоров.

   Галя  совершила  подвиг.

   И  этот  подвиг  не  может  быть  переосмыслен.

   Галя  могла  бы  вместо  себя  оставить  на  земле  сына  или  дочь.  Думаю,  они  бы  выросли  хорошими  настоящими  людьми.

   Но  вместо  себя  она  оставила  на  земле  бандита.

   Нам  не  дано  предугадать,  как дело  наше  отзовётся…

                                              С О Г Л А С И Л С Я

    В  своё  время  редакция  газеты  «Забайкальский  Рабочий»  снабжала  своих  корреспондентов  блокнотами.  Блокноты  простенькие,  из  серой  газетной  бумаги.  Съездил  в  командировку,  сдал  материал,  исписанный  блокнот  выбросил,  берешь  новый.

   Но  я  к исписанной  бумаге  отношусь мистически,  не  могу  выбрасывать,  рука  не  поднимается.  И  набралось  этих  блокнотов  целый  ящик,  который  я  всякий  раз  под  ворчание  родных  перекладывал с места на место.  Как-то наугад  открыл  один  блокнот  и  прочитал  запись.  И  вспомнил  эту  командировку  в  горняцкий  город  Балей  на  улицу  Профсоюзную.  Материал  этот  так  и  не появился  в  газете,  да  он  и  не  мог  появиться  в  советское  время.

   Дело  было  весной,  накануне  праздника  Победы.  Потребовался  материал  о  фронтовиках,  ветеранах.  Дали  мне  балейский  адрес   Григория С.  Встретились  мы  у  него  на  квартире.  И  рассказал  он  мне  одну  историю,  которую  я  переложил  в  небольшой  очерк.   При  виде  этого  очерка   ответственный  секретарь  газеты  Вячеслав  Потапович  Смирнов  сделал  большие  страшные  глаза  и  попросил  больше  никому  его  не  показывать ,  а  лучше  вовсе  уничтожить. 

    Иван А.  и  Григорий  С.  Дружили  с детства.  Жили  на  одной  улице.   Перед  войной  ходили  в  аэроклуб,  летали  на  планерах.  Когда  началась  война,  их  отправили  в  авиационное  училище,  которое  они  закончили  ускоренным  выпуском.  И  сразу  на  фронт.  Распределили  их  в  один  полк  и  даже  в  одну  эскадрилью.  Война  ещё  сильнее  сдружила  их,  жили  как  родные  братья…

    Белоруссия.  Как-то  возвращались  они  с  задания.  За  линией  фронта  снаряд  немецкой  зенитки  подбил  самолёт  Ивана  А.  Однако  лётчик  успел  катапультироваться. Парашют  его приземлился  на  краю  леса.    Ровное  поле  от  леса  отделяла  полоса  кустарника.   На  это  поле    и  посадил  Григорий  свой  самолёт,  чтобы  подобрать  друга.  Когда  подбежал  к  Ивану,  то  ахнул:  одной  ноги  у  друга  не  было.  Не  было   шлемофона  и  портупеи  -  срезали  осколки.    Перевязал  Григорий  Ивана,  взвалил  на  себя,  а  тут  -  немцы!  И  уже  не  успеть  к  самолёту,  отрезали  их  фрицы.    Немцы  их  видят  и  уже  не  бегут,  а  идут  шагом.  Через  минуту-две  они  будут  здесь.  Иван  просит  друга  добить  его,  мол,  всё  равно  немцы  убьют,  да  ещё  издеваться  будут.  А  Григорий  успеет  скрыться  в  лесу,  а там  уж  как  повезёт.  В  лес  немцы  не  сильно-то  совались.  А  Иван   умоляет,  плачет.   Потом  просит  у  Григория  пистолет.  И  расстегнул  Григорий  кобуру.  Не  достал,  а  только  расстегнул.   Иван  закрыл  глаза  и  сжал  зубы.  У  Григория  потемнело  в  глазах.  И  тут  за   спиной  у  него  затукало  очередями.   Немцы  залегли,  а  потом  стали  отползать  назад.  Партизаны!

   Их  спасли.  Ивана  отправили  в  партизанский  госпиталь.  А  Григория  переправили  через  линию  фронта,  и  он  воевал  до  Победы.  А  после    служил  ещё  два  года.

    Встретились  они  лишь  в  родном  городе.  Григорий  бросился  к  другу,  но  Иван  повернулся  на  костылях,  лишь  бросил  через  плечо:  -  Я  тебе  этого  никогда  не  прощу!  Ты  согласился.    Не  ходи  ко  мне!

   Вот  уже   больше  тридцати  лет  они  не  разговаривают.  И  переходят  на  другую  сторону  улицы.

   -  Вот  ты  корреспондент,  учёный  человек,  скажи  мне  -  за  что?  Ведь  он  сам  просил,  я  же  не  соглашался!  Он  просил,  плакал.   Он  умолял,  он  меня  упросил.  И  я  согласился.   Лишь  дать  пистолет  - какая  моя  в  том  вина?

     Я  не  знал,  что  ответить.

    А  что  можно  было  ответить?

                                                      С И  Н И Ч К А

    В  ту  зиму  охотились  мы  с  отцом  я  по  реке  Оленгуй,  в  сорока  километрах  от  поселка  Ленинск. Жили  в  одном  базовом  зимовье,  но  путики  разные,  у  каждого   по  два  -  один  по  пушным  местам,  другой  по  открытым  зверовым  -  дикое  мясо  заготавливали  для госпромхоза. Обход  каждого  путика  занимал  два  дня,  ночевали  в промежуточных  зимовьях.

   Возле каждого  зимовья  был  лабаз  для  хранения  мяса.

   И  вот,  как  только  начинает  светать,  расходимся  мы  с  отцом  -  каждый  в  свою  сторону.  Однажды  он  ушёл,  а  я  на  минуту  замешкался.  Выхожу,  подпираю  дверь  палкой.  И  уже  было  пошел,  как  вдруг  надо мной  синичка  - цвень! Цвень! Цвень!.  Над  самой  головой  вьётся,  чуть  не  садится.  Экая  досада,  думаю.  А  потом  как  кто-то  меня  толкнул,  вернулся,  отрезал  ей  кусочек  сала  и повесил на  ниточку…

   С  собой  взял  карабин,  на  открытых  местах  стрелять  приходится  издалека.

   Первый  день  прошёл  впустую. Видел  коз,  но  слишком  далеко  и  были  они  в  густом  ернике,  пуля  обязательно  срикошетит.  Хотел  подойти  ближе,  но  меня  заметили  и  семейка  ушла.

    Такой  же  пустой  день  оказался  и  назавтра.  Без  всякого  настроения  возвращаюсь  на  базовое  зимовьё.  Осталось рукой   подать,  километра  четыре-пять.  Прохожу  мимо  увала.  Думаю,  дай-ка  поднимусь,  сверху  виднее,  может…  Поднялся. Наверху  лежит  сосна  в  обхват, хвоя  уже  пожелтела,  летом  упала.  Подошёл  я  к  сосне,  присел.  Закурил,  тогда  я  ещё  курил.  А день  стоит  такой  ясный,   солнечный,  тихий,  совсем  не  для  января.  А  потом  прилёг  на   ствол.  И разморило меня.  Задремал.  Куда  теперь  уже  торопиться:  вот  оно  рядом  зимовьё.

    Не  знаю,  сколько  прошло  времени,  может,  с час.  Только  проснулся  я  от  цвеньканья синички,  прямо  надо  мной  -  цвень!  Цвень!  Цвень!.  Проснулся  сразу,  как просыпаются  собаки,  но  не  шевелюсь  и  даже  глаза  не  открываю,  чувствую  опасность,  кто-то  пристально  на  меня  смотрит.  Чуть-чуть  прижал  рукой  цевьё карабина  -  стоит  рядом,  в  стволе  патрон.  Понимаю, что  опасность  сверху,  где   крона.  На  всё  ушли какие  доли  секунды.  Вскакиваю,  разворачиваюсь:  метрах  в  двух  изготовилась  к  прыжку  рысь. Она  одним  махом  в   кусты  багульника  и  ушла.

    А  синичка  улетела.  Конечно  не  та  была  синичка,  их  сотни в  тайге.  Но  каким-то  непонятным  образом  всё  связано. Та  синичка  забрала  из  моей  жизни  десять  минут,  а  эта  спасла   всю  жизнь.

                                              А К В А Р И У М

    Сломался  телевизор.  На  время  ремонта  поставил  на  его  место  аквариум.   Хорошо!  -  никаких  тебе  шоу,  воплей,  насилия,  прилюдного раздевания, ярмарки  тщеславия. Рыбки  плавают,  всё  живое,  естественное,  красивое.  Разговариваю с ними – они не перебивают, слушают.  А  новости  беру  из  интернета  -  это  мировые  и  российские.  Для  местных  новостей  есть  соседка  Зоя,  она  всё  знает.

    Третий  месяц  смотрю  аквариум.

    Телевизор  из  ремонта  забирать  не  собираюсь.